Чтение онлайн

«Мы не собираемся забивать вам головы государственными делами. Мы не надеемся решить ни одну из мировых проблем и не собираемся отстаивать высокие моральные и нравственные принципы. Если нам удастся заставить американского мужчину немного посмеяться и отвлечься от тревог атомного века, мы будем считать, что живем не зря», – написал Хью Хефнер во введении к первому выпуску журнала.

«Если вы спросите меня, почему в качестве логотипа я выбрал кролика, – рассказывал в одном из своих поздних интервью Хефнер, – я отвечу: это очень шустрое, игривое, забавное существо. Кролик чувствует вас, интересуется, убегает, затем возвращается. С ним хочется играть, гладить его. Кролики и некоторые девушки похожи. Если вы обратите внимание на фотографии тех, кто снимался у нас, вы не увидите утонченных дам, сложных натур в накрахмаленном кружевном нижнем белье. Нас не интересуют трудные, роковые и вечно страдающие. Девушка из «Плейбоя – это веселая, здоровая девчонка соседка. У нее нет кружев. У нее вообще нет белья. Она голая, хорошо вымытая с мылом и всегда счастливая».

«Хотя и действительно все так говорят, то есть произносят букву «е», как «iо» или «ё», но сие произношение есть простонародное, никогда правописанию и чистоте языка не свойственное. Выдумка сия, чтобы ставить над буквой «е» две точки, вошла в новейшие времена к совершенной порче языка. Она до того распространилась, что с буквой «ё» пишут даже «звезды», «гнезды», «лжешь» и т. д. Да, говорящими никогда не говорилось чисто «гнезды» и «звезды», но ни при каких обстоятельствах никто не говорил слова «лжёшь». Сие и произнести невозможно!» – писал в начале девятнадцатого века русский писатель, литературовед, филолог, президент литературной Академии Российской Александр Семенович Шишков.

Если бы буква «Ё» была дамой, можно было бы сказать, что жизнь ее была горемычной, полной лишений и потрясений. Добра она видела мало. Разве что от родительницы своей, княгини Екатерины Романовны Дашковой.

Дело в том, что до 1783 года буквы с рожками не существовало. На письме заменяла ее громоздкая конструкция «jo». А вот в простонародной речи «ё», кажется, была всегда, даже если не «ёкали», а «йокали».

Однажды, поздней осенью 1783 года на одном из заседаний недавно созданной Российской Академии ее директор княгиня Екатерина Романовна Дашкова предложила всем присутствующим написать слово «йолка». У ученых мужей – а в комнате за столом сидели в тот момент русский поэт и государственный деятель Гавриил Романович Державин, русский литератор, секретарь главы русской дипломатии, статский советник Денис Иванович Фонвизин, один из виднейших драматургов своего времени Яков Борисович Княжнин, – такое предложение вызвало по меньшей мере изумление.

«А не кажется ли вам, что неправильно отображать на письме один звук двумя литерами?» – обратилась к собеседникам Дашкова. Тогда-то она и предложила употреблять букву «ё». Впоследствии поговаривали, что эта идея посетила Екатерину Романовну после того, как она ознакомилась со шведской азбукой и обнаружила там литеру «о» с двумя рожками (произносится, как «Ё»).

Действительно, зачем же использовать две буквы, если можно обойтись одной?

Доводы директора показались мужчинам убедительными.

Кто как не писатели могли продвинуть новенькую в массы, опробовать ее в своих текстах, отметить удобство написания. Так, первым начал использовать букву, которой еще не было в азбуке и которую, как и все новые литеры, не спешили туда помещать, Гавриил Романович Державин. Все, с кем писатель вел переписку, вдруг начали получать письма, в которых конструкция «jo» была заменена на «ё».

Первым печатным изданием, в котором автор употреблял новую букву, считается книга русского поэта, баснописца, члена Российской Академии Ивана Дмитриева под названием «И мои безделки» (1795).

Букву вводили постепенно, с оглядкой. Первым словом, напечатанным с «ё», стало слово «всё», затем «огонёкъ», «пенёкъ», «василёчикъ», первой напечатанной фамилией – «Потёмкинъ».

Насколько много было у новой литеры сторонников, настолько же много оказалось и противников. Для тех, кто стремился привести народ к знаниям, кто хотел отучить его от подлого «ёканья», внедрение буквы «ё» в письменную речь стало настоящей катастрофой. В рядах консерваторов были русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов, русский поэт Василий Кириллович Тредиаковский.

А уж русский поэт и литературный критик Александр Петрович Сумароков и вовсе оскорбительно отозвался о «ё», во всеуслышание заявив:

«Ввели мы едакова в нашу Азбуку урода».

Еще одним препятствием на пути буквы стали сложности, возникавшие при изготовлении типографских литер.

В 1917 году российский революционер Александр Луначарский писал: «Признать желательным, но не обязательным употребление буквы «ё».

По свидетельству историков, Иосиф Виссарионович Сталин миндальничать, как Луначарский, с противниками буквы «ё» не стал. Когда ему подали список имен и фамилий маршалов, представленных к награждению, он в ярости стукнул кулаком по столу. Уже на следующий день все статьи в номере газеты «Правда» были напечатаны с использованием буквы «ё».

В двадцать первом веке букву с рожками снова обидели, признав во многих случаях необязательной. В то же время пришли к выводу: в некоторых случаях «ё» незаменима.

«Употребление буквы «ё» обязательно в текстах с последовательно поставленными знаками ударения, в книгах для детей младшего возраста (в том числе в учебниках для школьников младших классов), в учебниках для иностранцев. В обычных печатных текстах «ё» рекомендуется писать в тех случаях, когда возможно неправильное прочтение слова, когда надо указать правильное произношение редкого слова или предупредить речевую ошибку. Букву «ё» также следует писать в именах собственных».

Интересно, что в свое время редактор, который работал с известным русским поэтом Афанасием Фетом (настоящая фамилия поэта была Фёт, происходила она от немецкого Foeth), пренебрег буквой «ё». Книга вышла с ошибкой, а поэт получил известность и вошел в историю под чужой фамилией.

Писать сказки – дело сложное, но увлекательное. Отпускаешь фантазию на волю, и вот уж вырисовываются черты и характеры придуманных или списанных с друзей детства персонажей. Этим маленьким созданиям можно приписать мечты и разочарования, их голосами можно рассказать обо всем, что тревожит, и никто не догадается, что они – это ты, твои обиды, твои переживания. Куда сложнее выйти к журналистам и откровенно рассказать о своей жизни, о своих ошибках, о своей боли.

Неумолимо будет бежать время, и однажды в чужой стране, в двадцать первом веке кто-то забредет в интернет и спросит:

«А вы не знаете, почему в молодые годы шведская писательница Астрид Линдгрен [51] отдала своего новорожденного ребенка в приемную семью?».

Знаем. И чтобы избежать пересудов, расскажем и вам.

Ей было восемнадцать, и в ту пору она носила фамилию Эрикссон. Родилась и воспитывалась Астрид в небольшом провинциальном городке под названием Виммербю. Описывая те края, местные жители чаще всего вспоминали ярмарку, на которой продавали коров. Как бы далеко ни отъехал от ярмарочной площади, а все равно было слышно заунывное мычание буренок. Здесь же крестьяне продавали масло, молоко, вышитые дорожки, свежеиспеченный, сильно отличавшийся от магазинного, безвкусного, душистый, ароматный хлеб. Росла Астрид в дружной, многодетной, работящей семье. Казалось, дальнейшая судьба девушки определена: придет и ее черед стать невестой, родители выберут ей мужа – так тогда было принято, родятся дети, молодые построят дом здесь, в Виммербю. Но, поспешив, дрогнуло сердце, потеплело в груди. А вскоре Астрид узнала, что с ней «случилась беда» – она беременна.

Позже, в 1977 году, писательница рассказывала: «Это сегодня женщина может смело рожать ребенка в браке или вне брака – по большому счету, разницы никакой. А в двадцатые годы, когда я поняла, что жду ребенка, могли затравить. Причем не только меня, но и всю мою семью, моего малыша. Узнав о том, в какое положение я попала, родители были убиты горем. Не скажу, что они сильно упрекали меня, просто думали, что если уж я и собралась рожать, то лучше бы, чтобы у этого малыша был другой отец».