Чтение онлайн

Грасси сетовал: ни один из коллег не поддержал его. Напротив, Либеро осудили за то, что он «полощет грязное белье на публике». По утверждению предпринимателя, все его коллеги платят мзду: кто из страха, кто – хвастаясь тем, что, давая взятки, они налаживают связи с влиятельными людьми.

«Если бы все поступали, как я, при любом удобном случае обращались в полицию и вызывали карабинеров [32] , рэкету очень скоро пришел бы конец», – говорил Грасси.

Отказавшись от предложенной полицией охраны, Либеро продолжал ходить на работу пешком. В один из августовских дней 1991 года Грасси вышел из дома и, не успев сделать даже несколько шагов, получил четыре (по другим источникам – три) выстрела в голову и спину. Незадолго до этого его магазин был вскрыт. Из кассы выкрали именно ту сумму, которую требовали от предпринимателя с самого начала.

После убийства Грасси мафия начала угрожать его супруге Пине.

«У нас не было другого выхода, – рассказывала женщина журналистам. – С огромным сожалением мы передали фабрику и магазин в управление государственному холдингу, оставив за собой долю. Но не прошло и года, как холдинг обанкротился».

Собирая коллекцию картин русских художников, российский предприниматель, меценат, основатель Третьяковской галереи Павел Михайлович Третьяков был уверен: все или почти все, что удастся ему приобрести и сохранить, он, в конечном итоге, передаст Москве. Решение Третьякова было подкреплено завещанием, которое меценат составил в 1860 году. В завещании говорилось: «Для меня, истинно и пламенно любящего живопись, не может быть лучшего желания, как положить начало общественного, всем доступного хранилища изящных искусств, приносящего многим пользу, а всем удовольствие».

В 1892 году Павел Михайлович написал заявление в Московскую городскую думу о своем решении передать всю свою коллекцию, а также собрание покойного брата Сергея Михайловича [33] вместе со зданием галереи, построенной одиннадцатью годами ранее, городу, что и сделал.

Мало кто знает, что такая щедрость вызвала страшное недовольство в семье Третьякова. Дети его отказывались смириться с манерой отца разбазаривать деньги налево и направо.

А ведь, по их мнению, он только этим и занимался!

Стипендии для московских мещанских училищ, пожертвования на военные надобности, немалые траты на строительство галереи.

В каких только учреждениях не состоял Павел Михайлович и всюду платил, отрывая средства у семьи. Когда профессор московской консерватории, русский пианист и дирижер Александр Ильич Зилотти женился на дочери Третьякова Вере, русская меценатка, Надежда Филаретовна фон Мекк писала композитору Петру Ильичу Чайковскому: «Этот мальчик Зилотти женился. Говорят, блестящую партию сделал в смысле состояния: четыреста тысяч приданого получает.

«Не знаю, – писал в ответ Петр Ильич, – хорошо ли для будущих успехов Зилотти, что у него теперь в руках целое богатство».

Подобные разговоры, которые вела вся Москва, больно ранили дочь Третьякова Веру Павловну. В одном из писем она писала своей матери:

«С других ничего не требуют, а с зятя Павла Михайловича Третьякова, у которого миллионная галерея, прямо-таки открыто требуют денег и даже прямо взятки, как Вольф в Берлине, без которого дела делать невозможно. Прямо удивляются, как такой миллионер, как Зилотти, не хочет понять своей пользы. Если бы до замужества я носила имя Алексеева, Бутикова, Ермолаева, которые, может быть, богаче, но которых ни одна собака не знает за границей и в России, никому в голову не пришло бы считать наши деньги. А раз человек заводит миллионную галерею и теперь дарит ее при жизни городу, люди решают, что у человека столько денег, что его дети плавают в золоте. Хоть бы отец во всех газетах и Figaro [34] напечатал, что дети его миллионов не имеют, а галерею он дарит и нас это не касается».

А вот, что писал сам Павел Михайлович другой своей дочери Александре:

«Обеспечение должно быть такое, какое не дозволяло бы человеку жить без труда. Нельзя упрекнуть меня в том, чтобы я приучал вас к роскоши и к лишним удовольствиям. Все, что говорит Лев Николаевич Толстой относительно общественной жизни, я говорил гораздо ранее, но, разумеется, безуспешно. Я не буду выдавать вам, то есть всем вышедшим замуж, более десяти тысяч.

Если будет в том нужда, я, разумеется помогу, но лучше, чтобы такой нужды не возникало. Скажете, недостаточно люблю вас? Да разве в этом любовь? Нехорошая вещь деньги, вызывающие ненормальные отношения. Для родителей обязательно дать детям воспитание и образование, и вовсе не обязательно обеспечение. Если бы я не имел денег или потерял бы то, что имел, вы любили бы меня более; я вижу, как дочери любят, ухаживают за Н. М. Борисовским, потерявшим состояние, как любят Лосева, никогда не умевшего ничего нажить. И я не хочу, чтобы вы были хуже тех дочерей».

С сентября 1870 года Париж замер в тревожном ожидании. Город окружили прусские захватчики. Жителей было решено взять измором. Германское верховное командование рассудило, что голод вкупе с бомбардировками дадут нужный результат и рано или поздно французы сами принесут захватчикам ключи от Парижа.

Парижане держались год. Когда запасы продовольствия ощутимо истощились, когда баранины, свинины и курятины почти не осталось, мясники начали предлагать горожанам конину. Это мясо продавалось и до осады Парижа, вот только покупали его в основном бедные слои населения. Однако в сложившихся условиях конина была столь же бесценна, как и любой другой продукт питания. Так, за время осады было забито и съедено около семидесяти тысяч лошадей. Тем не менее и этого оказалось мало. На обеденных столах горожан стали появляться блюда, приготовленные из кошек и собак, мышей и крыс. И даже в ресторанах, обед в которых не могли позволить себе бедняки, но кои время от времени посещали те, у кого водились деньжата, в меню, среди прочих яств, значилось «рагу из крыс».

Истребив и этих существ, состоятельные господа замахнулись на животных местных зоопарков. Можно было сделать состояние, выкупив здесь зебру и продав ее какому-нибудь ресторану. Не возбранялось пойти и иным путем – предлагая экзотическую лошадку – уже разделанную и расфасованную горожанам. Так, один за другим пошли с молотка антилопы, верблюды, яки и прочие травоядные животные. Теперь в городе можно было отобедать «бедром волка», «террином [35] из мяса антилопы», жареной верблюжатиной, тушеной кенгурятиной.

И только обезьяны и ценный гиппопотам из Сада растений продолжали наслаждаться жизнью. Первые произошли от человека, и, по мнению французов, их убийство было бы великим грехом, второй же был чересчур дорог, и даже среди состоятельных парижан не находилось того, кто смог бы заплатить руководству зоопарка восемьдесят тысяч франков. Удивительно, но жизни двух слонов, названных в честь сыновей Зевса [36] Кастором и Поллуксом, в Саду оценили гораздо дешевле, а именно – в двадцать семь тысяч франков за пару.

До блокады эти флегматичные, добродушные существа катали детей и взрослых посетителей на спинах вокруг зоопарка. Никто и представить тогда не мог, что наступит время, когда, оказавшись в руках некого месье Дебу, слоны будут убиты, а их мясо будет продаваться с лотка: куски с туловища – по сорок – пятьдесят франков, куски с других частей – по десять – пятнадцать франков.

Известный издатель Томас Гибсон Боулз, который во время блокады находился в Париже, вспоминал: «Мне довелось попробовать мясо антилопы, я ел собачатину, отведал ослятины, верблюжатины. Мясо слона – самое худшее, что мне доводилось есть».