Чтение онлайн

Она и сама так думала, не желая даже вспоминать о том, от кого носила свое дитя.

«Меня не выгоняли из дома. Я ушла сама. Решила, что лучше уехать подальше, чем упасть в яму со змеями и утянуть туда сестер, брата, мать и отца», – рассказывала Астрид.

В Стокгольме юная фрёкен Эрикссон сняла комнатку в пансионе и стала обучаться стенографии. Неопределенность пугала: быть может, напрасно она уехала из родного дома. Куда они пойдут, когда родится ребенок? Как она сможет зарабатывать на жизнь и одновременно ухаживать за новорожденным?

Спасительной соломинкой стала для Астрид случайно прочитанная в одной из местных газет статья. Это был материал о Еве Йоханне Анден – шведском юристе, первой женщине, вошедшей в шведскую ассоциацию адвокатов. Ева оказывала правовую и любую другую помощь дамам, оказавшимся в сложных жизненных ситуациях. В свое время она выступала в защиту женщин-рабочих, которые были арестованы за попытку аборта. Лесбиянка, феминистка, не признававшая мужчин и прожившая несколько лет в браке со своим секретарем Лизой Экедаль, Ева водила дружбу с революционеркой Александрой Коллонтай и, казалось, ничего не боялась.

Выслушав обратившуюся к ней Астрид, Ева помогла девушке уехать в Копенгаген, устроила ее в Государственную больницу, в которой в условиях секретности рожали незамужние женщины. Оставшиеся месяцы до родов, девушка могла жить в семье, которую тоже нашла Ева и которая согласилась взять новорожденного на воспитание.

Астрид родила накануне Рождества 1962 года. Ларса – так она назвала своего мальчика – Эрикссон передала на руки приемной матери фру Стивенс, у которой к тому времени уже было двое детей.

«Утешало одно: фру Стивенс была очень хорошей женщиной. Все годы, что Лассе провел в приемной семье, ему было очень хорошо. «Матушка» и «братья» – так он стал называть их, когда подрос, – любили моего сына. Мне же, напротив, было очень плохо. Я должна была закончить обучение, найти работу и придумать хоть что-нибудь, что позволило бы забрать ребенка к себе. Это было время лишений и непрекращающейся тоски по моему мальчику».

Устроиться на работу оказалось не так просто. Но, наконец, удача улыбнулась ей, и Астрид получила место продавца в одном из шведских торговых центров. При малейшей возможности она покупала билет и мчалась в Копенгаген.

«Деньги платили небольшие – сто пятьдесят крон. На поездки в Копенгаген их не хватало. Тем не менее я умудрялась откладывать, занимать, выкручиваться.

В те дни она и ее приятельница, конторская служащая, снимали комнатку на двоих, спали на маленькой кровати с железными пружинами, недоедали.

«За комнату надо платить сто крон, – писала Астрид родителям. – Мы вынуждены отказаться от завтрака. Покупаем себе немного хлеба. К тому же, Гун потеряла работу».

В очередной раз собравшись в Копенгаген, Эрикссон, не отпросившись у начальства, убежала из магазина в середине рабочего дня.

«В городе меня увидел человек из вышестоящего начальства и, когда я вернулась в Стокгольм, узнала, что уволена. Мой непосредственный начальник относился ко мне с симпатией и порекомендовал обратиться в редакцию путеводителя, редактором которого оказался Стуре Линдгрен».

Не успела Астрид устроиться на новую работу, как узнала страшную новость: у фру Стивенс – сердечный приступ. Её сыновей забрали родственники, за Ларсом присматривают то друзья приемной матери, то соседи.

«Лассе стал жить со мной. Он вдруг тяжело заболел, и хвори не было ни конца ни края. Три месяца ребенка мучил кашель. Это был коклюш. Самое страшное время в моей жизни. Я тогда совсем не спала: лежала и прислушивалась. Время от времени он вспоминал о той своей семье и говорил: «Матушка и братья, наверное, давно спят». Я пряталась под одеяло и беззвучно рыдала».

Узнав о сложностях дочери, родители настояли, чтобы их девочка вместе с внуком вернулась домой.

«И мы вернулись в Виммербю. Гуляли до упаду. Иногда падали от усталости на траву и засыпали. Я научила Ларса лазать по деревьям. Помню, как-то мы с сынишкой зашли в один из местных магазинчиков. Ласе все время называл меня мамой, когда же я сделала заказ и обмолвилась, что меня зовут фрёкен Эрикссон, продавец едва не упала за прилавок. Побледнев, она уточнила, будто бы не верила собственным ушам:

«Фрёкен?»

«Да!» – гордо ответила я.

В 1931 году Астрид Эрикссон вышла замуж за Стуре и забрала сына в Стокгольм.

А три года спустя у супругов родилась дочь Карин. Впрочем, это уже совсем другая история.

Рассказывая сегодня о событиях, происшедших 10 марта 1976 года в московском Дворце спорта «Сокольники», невозможно сдержать горечь и досаду. «Как же так? Из-за какой-то жвачки». Но, как известно, запретный плод особенно сладок.

Из таможенного акта 1978 года:

«Жевательная резинка в количестве 190 гр., пересылаемая в почтовом отправлении за № … в соответствии с таможенными правилами конфискована как запрещенная к пересылке в СССР. Инспектор Московской таможни, Оператор Международного почтамта (подпись)».

Сложно сказать, настоящий акт или результат работы одного из современных интернет-фальсификаторов. Как бы там ни было факт остается фактом: вплоть до 1977 года жевательная резинка в СССР была вожделенным лакомством, о котором можно было только мечтать. Иногда мечты сбывались и счастливчик, чьи родственники, вернувшись из загранпоездки, привозили джинсы и жвачку, активно работая челюстями и выдувая пузыри, вызывал плохо скрываемую зависть у своих одноклассников. Большая редкость, даже однократно использованная и потерявшая свой вкус и аромат жевательная резинка обваливалась в сахаре, обмакивалась в варенье, хранилась в стаканах с водой и использовалась снова и снова.

Элемент осуждаемого в Советском Союзе американского образа жизни, жевательная резинка, по мнению многих педагогов советской школы, «вызывала гастрит, язву и мешала нормально думать головой». Подрастающее поколение в ответ на это только усмехалось и бежало туда, где можно было выклянчить жвачку у иностранцев, похвастаться ею перед сверстниками, тем самым возвысившись в их глазах.

В начале 1976 года в Советский Союз прибыла юношеская сборная Канады по хоккею (в Википедии дается название команды «Бэрри Кап», автор статьи «The Sokolniki Tragedy 1976», размещенной на сайте HF Boards – NHL Message Board and Forum for National Hockey League, Роберт Гордон упоминает команду, как «Barrie colts»). Юным канадцам предстояло сыграть серию из пяти матчей: два – с юношеской сборной СССР, два – со «Спартаком» и один – с «Крыльями Советов». Спонсором поездки канадской команды стала одна из крупнейших в мире производителей жевательной резинки, американская компания «Ригли» («Wrigleys).

10 марта 1976 года должен был состояться третий по счету матч. Во дворце спорта «Сокольники» собрались четыре с половиной тысячи человек. Большинству из присутствующих было от одиннадцати до семнадцати лет. Многие были наслышаны о том, что после окончания игры канадские хоккеисты угощают своих соперников и болельщиков жевательной резинкой. По свидетельствам очевидцев, в тот день «угощать» начали уже в процессе игры, бросая вожделенные жвачки в зал. Представители спонсора фотографировали и снимали происходящее на видеопленку: восторг советских детей, дорвавшихся до жвачки, мог стать отличной рекламой для «Ригли». (Справедливости ради напишу, что среди очевидцев были и те, кто опроверг информацию о съемке).