Чтение онлайн

Злые языки даже поговаривали, что этот брак — сплошная фикция, что ни один уважающий себя мужчина из семьи Уайтхорн не женился бы на такой женщине, как Клер Хьюстон. Однако брак был действительным; об этом говорили документы из мэрии и католического собора Афин. Все были поражены. С трудом верилось, что это был брак по любви. Ведь расчета здесь никакого быть не могло, так как Дерек практически не имел доступа к состоянию "Уайтхорн Интерпрайзис", его собственное наследство было небольшим, а у Клер были свои полмиллиона долларов, которыми она вряд ли согласилась бы поделиться.

Тем не менее людям пришлось примириться с тем, что Клер стала миссис Дерек Стефенс, а значит, — членом их семьи. Они были вынуждены примириться с этим мезальянсом. Клер же знала, что о ней говорят — находились добрые люди, которые рассказывали ей о всех сплетнях, касающихся непосредственно ее. Знала — и усмехалась про себя: пусть сплетничают, пусть злобствуют — ей было все равно, ибо без Дэна ничто не имело значения. Пока его не было, она могла стерпеть все: и Дерека, и сплетни, и перешептывания за своей спиной. Так уж получилось, что она одна из всего его семейства верила, что Дэн не погиб. Видимо, по каким-то причинам он решил временно не возвращаться из этого затянувшегося полета. Но это его дело, и когда он вернется, Клер не станет спрашивать "Почему?" и обвинять его в чем-либо. Это прерогатива Джессики Бичем и наказание ей за то, что она увела мужчину, который ей не принадлежал.

А пока Клер была женой Дерека, но замужество не изменило ее ни на йоту. Возможно, она стала более надменной, вела себя с большим достоинством, но все это было напускным. Где-то глубоко в душе она крепко зажала себя в кулак и ждала Дэна. И с высока смотрела на его семейство, члены которого уже похоронили его и делили его наследство.

Совсем иначе переносила потерю Дэна его невеста — Джессика; вернее, уже не невеста, но и не вдова. Беда тоже изменила ее. Говорят, время — лучший доктор. Ей твердили об этом ежедневно и так навязчиво, что хотелось зажать уши руками, завизжать и затопать ногами, как маленькая капризная девочка. Но вся беда в том, что у нее не хватало сил даже на слезы. Она выплакала их все и теперь ходила, словно тень. Джессика постепенно угасала на глазах своих родителей. Казалось, ей был безразличен даже ребенок, которого она носила под сердцем. Ей говорили, что она должна пережить эту боль ради ребенка Дэна, чтобы он родился сильным и здоровым, но для нее эти слова были пустым звуком. Ибо собственная жизнь ничего не значила для нее без Дэна. И ребенок, которого она ждала, был лишь болезненным воспоминанием о том, что Дэн никогда его не увидит. Так какой же смысл в жизни, если она стала болью и одиночеством, если любовь, которая, казалось, будет вечной, превратилась в смерть? Какой смысл во всех этих высокопарных и совершенно ненужных словах, которых она услышала за все это время бесконечное множество? Ведь они не вернут ей Дэна, а он ей жизненно необходим! И зачем ей какое бы то ни было утешение, если уже ничто не сможет ее утешить? Дэна нет, и жизни нет. Она умерла вместе с ним. Так почему должен жить его ребенок — сплошное воспоминание, очень похожее на Дэна существо с небесно-голубыми глазами? Почему она сама до сих пор жива и вынуждена выслушивать навязчивые слова соболезнования совершенно чужих людей? И вообще почему она вдруг стала персоной грата? Почему все взоры и все разговоры обращены на нее? Что она такого сделала, что все в одночасье вспомнили все ее грехи: и роман с сенатором, и интрижку с манекенщиком, и то, что до встречи с Дэном, она собиралась замуж за Максвелла Колфилда. А она никогда не хотела стать женой Макса; даже если бы он предложил ей, она долго бы думала, прежде чем дать ответ. До нее дошли слухи, что Максвелл якобы из ревности подстроил эту авиакатастрофу, чуть ли не убил Дэна и теперь вновь предъявляет претензии на Джес. Когда Джессика об этом узнала, у нее от негодования и возмущения волосы встали дыбом. Она и так была слаба, а тут и вовсе слегла на две недели. Ее так лихорадило, что врачи всерьез опасались за жизнь ребенка. Элвира Бичем очень удивилась, узнав причину болезни дочери и однажды, сидя возле нее в больничной палате, не выдержала и сказала:

— Никогда бы не подумала, что ты будешь так переживать из-за репутации Максвелла. Ведь ты практически ненавидела его, когда он вернулся…

— Ненавидела, — глухо подтвердила Джессика и коротко всхлипнула, но тут же усилием воли подавила этот всхлип. — Я ненавидела его за то, что он вернулся живым и здоровым. И еще за то, что мне некого было винить в случившемся. Но нас слишком многое связывает, чтобы я ненавидела его до конца жизни. Тем более уже и жизнь моя кончена.

— Не говори так, родная! В порыве нежности возразила миссис Бичем. — Ты больна и слишком устала.

— Да, я устала, мама, — согласилась Джессика. — Я устала жить. Зачем мне жить, если нет Дэна?

— Джессика, не говори так! — Взмолилась ее мать. — Пройдет время, и рана залечится. От этой любви останутся хорошие воспоминания и твой ребенок. Возможно, ты встретишь другого человека, который полюбит тебя так же сильно, как любил Дэн…

Лучше бы Элвира не говорила об этом, ибо Джессика посмотрела на мать такими ненавидящими глазами, что та откровенно испугалась и подивилась, откуда в слабой и обезумевшей от горя женщине взялось столько ненависти. Конечно, она как мать понимала, что в дочери говорят отчаяние и боль, но все же эта ненависть в дымчато-серых глазах была так реальна, что Элвире стало не по себе.

— Никогда не смей так говорить! — Проговорила Джессика. — Никто, кроме Дэна не будет любить меня так! И я никого не смогу полюбить так, как любила его!

— Дочка, я всего лишь хотела… — Беспомощно начала миссис Бичем.

Их разговор прервали стуком в дверь, и Джес с облегчением сказала:

— Входите…

На пороге появился Джефферсон Уайтхорн с большим букетом цветов.

— Добрый День!..

— Здравствуйте, Джефф! — Приветствовала его Элвира.

— Здравствуйте, Элвира! — Отозвался он и, подойдя к Джессике, склонился над ней. — Как ты себя чувствуешь, Джес?

— Уже лучше, спасибо, — слабо улыбнувшись, ответила женщина.

— Ты меня напугала, — с легкой укоризной проговорил Джефф. — Я принес цветы, чтобы поднять тебе настроение. Конечно, это мелочь, но все же…

— Спасибо.

Джессика вдохнула их аромат, но сладкий запах цветов вызывал тошноту. Она тут же отдала их матери, а та поднялась со стула, чтобы поставить их в вазу. Через пару минут цветы стояли на тумбочке возле кровати и по-прежнему источали свой сладкий аромат. Джес покосилась на них, от всей души желая, чтобы они оказались где-нибудь подальше от нее. И не только цветы. Она вообще мечтала остаться одна, чтобы ее оставили в покое. Ведь побыть наедине со своими мыслями ей сейчас просто необходимо, чтобы решить, как жить дальше — без Дэна. А они — пусть даже родные люди — постоянно напоминали ей об ее горе, без конца говорили глупые, ненужные, болезненные слова, которые саднили рану на сердце. И невозможно было объяснить им, что они причиняют ей боль; они не поняли бы этого и обиделись бы.

— А как вы себя чувствуете, Джефф? — спросила Джессика, хотя, если честно, ей это было абсолютно безразлично, но нужно было как-то поддержать разговор.

— Более или менее хорошо, — уклончиво отозвался Джефф, усаживаясь на стул.

— Я, пожалуй, пойду, Джес, — вмешалась Элвира. — Попозже к тебе зайдет отец. Кстати, Анжелина передавала тебе большой привет.

— Спасибо, мама. Ей тоже от меня большой привет.

— Я пойду. Пока, — произнесла Элвира, целуя дочь в лоб.

— Пока, мама.

Когда дверь за Элвирой закрылась, Джефф заговорил:

— Дорогая моя, я прекрасно понимаю, что мы тебе не нужны сейчас со своими утешениями и соболезнованиями. Поэтому я буду краток. Ты, верно, знаешь, что у меня есть домик в пятнадцати километрах от города?

— Да, я была там, — ответила Джессика. — Дэн возил меня туда пару раз.

— Так вот я подумал, что ты могла бы пожить там, чтобы восстановить силы. Об этом месте знаю только я. Там никто не будет тебя беспокоить.

— Я даже не знаю, Джефф, — неуверенно проговорила женщина.

— Подумай о моем предложении, но помни, что я не настаиваю.

— Спасибо, Джефф. Я очень вам благодарна, но я еще ничего не знаю.

— Понимаю, — сказал он. — И, пожалуй, поеду домой. Отдыхай…

— Да, конечно.

— Еще увидимся.

— До свиданья.

Наконец-то она одна! Ведь ей не удавалось побыть наедине со своими мыслями с тех пор, как она узнала, что Дэн пропал. Все время рядом крутились какие-то люди, все время ей приходилось думать о других, думать, что им отвечать, даже если в глазах темнело от горя, а к горлу подкатывала дурнота. Все время ее кто-то опекал, выражал соболезнование, проявлял заботу, хотя на самом деле их мало это заботило. Разве что мать понимала, каково ей; да и то ей было трудно понять, что значит разом потерять возможность жить, дышать, когда внутри все еще горит от нерастраченной до конца любви. Никто из всех этих людей и понятия не имел, каково это — лишиться жизни, в то же время оставаясь в мире живых. Может быть, Джефф это понимал, потому и не докучал ей. А она тянулась к нему со всей нежностью, на какую только была способна. Ведь это было очень страшно — пережить жену и сына. Не дай бог кому-то испытать такое.

И Джессика решила в тот же день: она поедет в загородный дом, хотя бы потому, чтобы доставить удовольствие Джеффу. Да, первое время ей будет очень больно находиться там, ведь в том доме она провела одни из самых счастливых мгновений своей жизни. Но может быть, именно там она придумает, как жить дальше — без Дэна.

Кинг-Риверз,1984

Весна вступала в свои права. Природа постепенно просыпалась от долгого зимнего сна, и от земли шел пряный запах прошлогодних листьев. Все возрождалось к жизни. Снег стаял; то там, то здесь бежали ручьи, и вода в них звенела, точно хрусталь. Мир стряхивал с себя зимнюю хандру. Воздух был по-весеннему свежим, а небо становилось нежно-голубым. Дэн много времени проводил на природе, жадно вдыхая аромат весны. Первое время Жаклин вывозила его в небольшой садик возле дома и оставляла один на один с природой и с самим собой. Дэн читал или размышлял. Иногда девушка составляла ему компанию, и их прогулки становились более длительными. Они гуляли вдоль полей, возле леса и разговаривали, с каждым разом все больше узнавая друг друга и привязываясь друг к другу.