Чтение онлайн

– А, тут никакой тайны, – отмахнулся Павлов. – Читать научили в детстве, я же дворовым был. Старый барин со скуки нас заставлял даже спектакли играть. А второй?

– Что за запридуха, и почему этот солдат так возмутился?

– А, это…

Нестор смутился и даже покраснел, что было видно в неровном свете масляных огоньков.

– Водку так называют, но еще.. Запридух – это член мужской, но короткий и толстый.

Я расхохоталась.

Да уж, слова доктора получились двусмысленными.

[1] Човдуры – одно из древнейших туркменских племен, считающееся некоторыми прародителем тюркских народов.

[2] Ловиц Товий Егорович – русский химик немецкого происхождения. В 1796 году первым в мире получил чистый этанол, перегоняя полученный из древесины спирт над поташом.

[3] Пиять – мучить.

[4] Отобранным рекрутам выбривали голову наполовину ото лба, чтобы не сбегали. Признанным же негодными к службе выбривали затылок, чтобы их не «подсунули» повторно.

Стену хивинцы сумели все же взорвать. Произошло это спустя еще целую неделю, каждый день которой сопровождался новым штурмом. Такого яростного, как первый, больше не было, вот только раненые и убитые все равно печалили умы и сердца защитников. Потери были невелики, если считать от общего количества экспедиционного войска, но каждая из них отдавалась болью в моей душе. Узбеки теперь действовали осторожнее, старались прикрываться сплетенными из лозы фашинами, кои хотя от пули не спасали, однако стрелкам нашим мешали.

Все эти атаки, как оказалось, прикрывали единственную цель – устроить в основании стены нишу, в которую хивинские минеры заложили порох и подожгли его. Пусть взрыв и не вызвал большого обрушения, но кладка из старого кирпича в этом месте заметно осела, грозясь рухнуть в любой момент. Неприятность сия никакой паники среди солдат не вызвала, больше голосили от страха укрывшиеся в крепости местные узбеки и евреи. Им, если Ичан-Кала падет, пощады не будет.

Артиллерии у хана не осталось никакой, все, что могло метать пусть даже самые маленькие ядра, полковник Петров выбил начисто. Зрелище, когда вражеская пушка вдруг слетает с лафета, пораженная метким выстрелом, радовало всегда.

– А можно из такой еще палить? – спросила я Алексея Сергеевича, рассматривая, как хивинские топчу уносят поврежденное орудие куда-то в тыл.

– Я бы не советовал, – ухмыльнулся полковник. – Даже если она еще внешне целая, то никто не скажет, есть ли внутренние трещины. Взорваться при выстреле может в любой момент, убьет и покалечит всех вокруг.

Вместо ядер узбеки закидывали ослабленное место в стене примитивными гранатами. Пока укрепление держалось, но с каждым новым грохотом сотрясение кладки чувствовалось хорошо. За ней уже соорудили баррикаду, предполагая, что здесь может образоваться большая дыра.

В один из дней я встретила Бондаря с Мартыном, до этого они не попадались на мои глаза долгое время. Была эта пара прилично упитана, оба держались гордо, но ко мне отнеслись с должным почтением. Охотник держал в руках винтовальное ружье, бережно обмотанное промасленной тканью. А зрительную трубу бывший петербургский лиходей защитил самодельным чехлом. Сейчас они направлялись на юг, где вроде как обнаружили английского советника.

– Мы, Александра Платоновна, на этих сволочей и охотимся – приказ генерала, – сообщил Бондарь. – Четверых уже упокоили, правда, одного только со второго раза. Александр Федорович настрого запретил кого-либо другого стрелять, чтобы не спугнуть.

– Мухаммада бы упокоили, – буркнула я.

– Про него отдельно было сказано – не сметь. И не показывается он. Побежим мы, Ваше Сиятельство.

Интересно, почему Ланжерон запретил убивать Рахим-хана? Об этом мы даже поспорили с охранниками, но к какому-то выводу так и не пришли, а спросить самого генерала не предоставилось возможности. Я последние дни все больше проводила в госпитале, помогала там Нестору и уже дважды ассистировала ему в качестве помощника оператора, озаряя раненых, не давая им вспомнить о страшной боли. Результатами Павлов был очень доволен, а выздоравливающий Антип уже растрепал соратникам о чуде, явленном барышней. Про меня он теперь молился ежедневно. Военный руководитель экспедиции все время безвылазно проводил или в штабе, или на стене, в старый дворец почти не возвращался.

Суровые, но скучные будни осады. Казалось бы – постоянные штурмы, убитые и раненые, озабоченные лица интендантов, подсчитывающих припасы, перебирающих их от гнили и тухлятины, инспекция наличествующего пороха и свинца…

Однако все это вошло в рутину и привычку, будто ходишь на ежедневную службу в тихой конторке. Поэтому и солдаты, и офицеры развлекали себя, как могли. Оберы повадились играть в штосс, и Александр Федорович, хотя и скривившись, свое дозволение на это дал, ограничил только размер куша, который мог быть поставлен. И строго предупредил о недопустимости дуэлей, что часто сопровождают эту азартную игру. А один капитан от инфантерии сошел с ума и закрутил амур с молоденькой и очень красивой жидовкой.

Яэль[1] можно было бы даже назвать прекрасной. Глаза ее огромные и правда напоминали очи серны, узкое лицо притягивало взгляды, каштановые, с рыжинкой локоны вьющимися струями ниспадали на плечи и спину. Еврейское семя угадывалось лишь по тонкому, с горбинкой носу, но и он ее совсем не портил, ведь тонкие губы маленького рта гармонично дополняли прелестную картину. Поэтому интерес капитана Вилкова я отлично понимала.

А вот среди его боевых товарищей этот конфуз вызвал жаркие споры. Часть из них Николая Степановича строго осуждала, другие полагали любовное томление его личным делом, ведь никакого принуждения капитан не давал, третьим было все равно. Девочке, с ее слов, уже исполнилось восемнадцать, родителей убили во время погрома, что случались в Хиве порой, поэтому воспитывалась она в семье дяди. Скандал дошел даже до генерала, но Ланжерон грубо высказался в том роде, что у него и других забот сейчас хватает, и что там и куда пихает какой-то офицер – совершенно его, капитана, забота и головная боль. Конец спорам положил отец Михаил, наложивший на Вилкова епитимью в виде десятикратного прочтения молитвы.

– И после каждого соития читай сразу! – громогласно велел иерей капитану.

Мне показалось, что священник таким образом просто развлекается.

История эта получила неожиданное продолжение. Оказалось, что связь Яэль и капитана Вилкова считают порочной и в еврейской общине, поэтому дядя выгнал свою беспутную племянницу из не принадлежащего ему дома, в который он вселился милостью русского интенданта. Казалось, что хуже уже быть не может, но красивая жидовочка вдруг заявила, что хочет креститься, чтобы связать свою жизнь с любимым, и ее чуть не забили на смерть камнями, так что караульному плутонгу пришлось даже выстрелить поверх горячих голов. Капитан от столь скорого развития событий оказался фраппирован, но после очередного приватного разговора с отцом Михаилом во всеуслышанье объявил о предстоящей свадьбе.

– Страсть у него вспыхнула ведь внезапная, но быстро проходящая, – укорила я иерея.

– А пусть головой думает, – раздраженно ответил тот. – Как похоть тешить, так он первый! Вскружил девке голову, а ей теперь и со своими не жить. Пусть принимает ответственность! Впрочем, сердце у Николая Степановича хорошее, Господь даст – слюбится. Девка ладная, хозяйственная, благословения Вилкову получать не у кого. Так что оженю их! И имя у девчонки правильное, хотя окрестить надо будет правильным.