Чтение онлайн

Пока ждали хозяйку, Минний с любопытством оглядел комнату. Почти весь пол её покрывала огромная, лохматая черно-бурая шкура зубра; только возле стен, под ножками мебели, виднелся выложенный диагональными полосами из тёмных дубовых и светлых еловых квадратов паркет. Справа под окном стоял мраморный трапезофор с замысловато выточенной ножкой, на котором, над украшенной зубчатой короной головой бронзовой гарпии, мелко трепетал в колеблющемся воздухе бледно-жёлтый огненный лепесток, отсвечивая на пухлых розовых телах и золотых крылышках Эрота и Психеи, соединившихся в нежном поцелуе на закрытых ставнях. По бокам трапезофора стояли два невысоких квадратных табурета с мягкими полосатыми седалищами на изогнутых вишнёво-красных ножках, на один из которых по приглашению раба уселся гость. Углы противоположной стены занимали два высоких резных ларя с покатыми крышками, между которыми помещался обтянутый серебристой замшей диван, с разложенной на мягкой горбатой спинке и широком сидении пятнистой барсовой шкурой и двумя расшитыми красными конями по чёрному фону продолговатыми подушками возле боковых закруглений. Перед диваном стоял отделанный серебром и перламутром прямоугольный обеденный столик.

Наконец, пропитанная облаком заморских благовоний, в комнату вошла Мессапия. Подхватившись с табурета, Минний приложил ладонь к сердцу и молча, с достоинством, поклонился, не сводя с остановившейся у порога женщины внимательного настороженного взгляда. Мессапия была в окаймлённом золотыми аканфами бирюзовом шерстяном хитоне, ниспадавшем широкими складками до расшитых цветным бисером зелёных замшевых башмачков. Выглядывавшие из широких рукавов запястья охватывали золотые скифские браслеты с рельефными контурами пантер и грифонов с изумрудными и сапфировыми глазами. В ушах её, по краям широких скул, продолговатыми каплями висели оправленные в золото кроваво-красные рубины, короткую полную шею увивали три нитки разноцветных египетских стеклянных бус, а над челом возвышалась небольшая золотая фигурка пышногрудой прародительницы скифов, две змеевидные ноги которой сужающимся к затылку золотым обручем удерживали на голове ниспадающую на плечи голубую накидку.

– Так вот ты какой, Минний, наделавший своим появлением столько шума в нашем тихом, мирном Херсонесе!
– произнесла с улыбкой Мессапия, с неприкрытым любопытством разглядывая гостя.
– Давно хотела с тобой познакомиться.

Из-за её спины в комнату бесшумно проскользнула чернокудрая рабыня-колхка, неся в поднятых к высокой груди руках огороженный по краю чеканной гирляндой овальный серебряный поднос с двумя кувшинами, парой украшенных самоцветами длинноногих электровых канфаров, кружевной мегарской вазой с финиками и фигами - любимым лакомством живущих в этих скудных полнощных краях эллинских женщин и детей, и серебряной чашей с водой для ополаскивания пальцев. После того как рабыня, согнув гибкую спину, осторожно опустила свою ношу на столик возле дивана, а Сократ перенёс к столику один из табуретов, оба они по мановению руки хозяйки, поклонившись, поспешно выскользнули из комнаты.

– Твой раб сказал, что ты хотела меня видеть?
– заговорил Минний, подняв глаза с распирающей хитон пышной женской груди на лицо хозяйки дома.

Усевшись на свисающую длинным хвостом и задними лапами с дивана пятнистую шкуру, Мессапия жестом пригласила Минния сесть на стоящий напротив табурет.

– Конечно, это женщине место на табурете, но я как-никак дочь царя, а тебе, как бывшему рабу, думаю, не привыкать сидеть и на более жёстких скамьях, - не удержалась она от укола, начав словесный поединок.

Сделав улыбку чуть шире, Минний сел на табурет, не переставая ласкать восхищённо-восторженным взглядом тщательно подкрашенное к его приходу гладкое холёное лицо дочери Скилура. Они уже видели друг друга пару раз на теменосе и агоре во время выборной экклесии и на следующий день, но так близко, с глазу на глаз, оказались впервые.

– Твоя правда, благородная царевна, этот табурет гораздо удобнее, чем привычная мне скамья гребца.

– Поведай мне о своих злоключениях за морем, - попросила Мессапия, берясь на правах хозяйки за серебряный кувшин с вином.
– Я ведь любопытна, как всякая женщина.

Желая, чтобы с гостя скорее слетели скованность и осторожность, столь естественные при первой встрече, она смешала в его кубке две трети сладкого хиосского вина с третью тёплой воды из бронзовой гидрии, а себе налила вина пополам с водой.

– Пью за неувядаемую красоту прекрасной дочери царя Скилура, - взяв из унизанных перстнями мягких пальцев Мессапии канфар, возгласил Минний.
– По-моему, с того дня, как я впервые увидел тебя въезжающей в Херсонес пятнадцать лет назад, ты совсем не изменилась.

– Благодарю, - улыбнулась его лести Мессапия, которой, как и любой женщине, никогда не приедалось выслушивать похвалы своей неподражаемой красоте. С каждым выпитым глотком и с каждой произнесенной фразой Минний делался ей всё более симпатичен.

Отхлебнув за раз около трети, Минний уставился в свой затиснутый между ладонями канфар, словно пытался увидеть в кроваво-красном зеркале вина тот солнечный весенний день, когда весь город, отложив все дела и прервав все работы, высыпал на городскую стену и ведущие от главных ворот до формионова дома улицы, чтобы взглянуть на дочь могущественного царя скифов, отданную в жёны единственному сыну Формиона в качестве залога и гарантии недавно заключённого между Скифией и Херсонесом мира.

– Да, твой мудрый отец, надо отдать ему должное, расплатился тобой за отнятую у нас Равнину... И заодно запустил в Херсонес Троянского коня, - произнёс задумчиво Минний и слегка отхлебнул из канфара.
– Но тогда я, четырнадцатилетний подросток, не понимал этого и радовался вместе со всеми долгожданному окончанию войны... В тот день я, как и все мои товарищи и наставники, убежал из палестры встречать скифскую царевну. Лучшие места возле ворот были уже заняты, поэтому мы, подростки, высыпав за ворота, наперегонки взобрались на Девичью гору. Там сидя с друзьями на ограде святилища, вдоль которой шла дорога от Ктенунта, я и увидел тебя впервые... Помню, твой сверкающий золотом и самоцветами наряд и разукрашенная упряжь твоего великолепного серого в крупных яблоках коня...

– Кобылы, - улыбаясь приятным воспоминаниям, уточнила Мессапия.

– ... а главное - красота твоего изящного, отнюдь не варварского лица, в обрамлении дивных медно-золотых волос, с первого взгляда восхитила и пленила меня. Когда ты спешилась и в сопровождении будущего мужа и многочисленной формионовой родни вошла в ограду храма, чтобы принести жертву Артемиде Охотнице, восторгу нашему не было предела. Тогда мне посчастливилось увидеть тебя почти так же близко, как сейчас... Затем, когда вы вновь сели на коней и поехали к спуску с горы, мы слетели по крутому склону и вновь любовались тобой, стоя у края дороги, когда ты въезжала в город. Как я завидовал тогда молодому Стратону, который ехал с тобой бок о бок от самого Ктенунта, а вечером лёг с тобой на брачное ложе!

– Ну, на брачном ложе он, к моему несчастью, оказался слабым, - воспользовавшись тем, что Минний опять поднёс ко рту канфар, молвила Мессапия, сопроводив признание печальным вздохом. Вынув ноги из утеплённых белым заячьим мехом башмаков, она закинула их на диван и, поджав под себя, прикрыла барсовой шкурой, подложив под левый бок подушку.

Затем, благоразумно умолчав о своей любви к служанке Поликасте, Минний подробно и красочно рассказал, как отец отправил его учиться в Афины (он уезжал с мыслью излечиться там, за морями, наконец от своей безнадёжной любви к Мессапие), о том, какие приключения и испытания выпали на его долю по воле богов в следующие десять лет, и как, в конце концов, благодаря счастливому случаю ему удалось вырваться вместе с одним понтийским навклером из трюма римского корабля и вернуться после десятилетних скитаний на родину.

По восхищённому блеску в угольно-чёрных зрачках, которые не сводила с него Мессапия в продолжение рассказа, Минний видел, что сумел произвести на неё должное впечатление. Оставалось дождаться, что последует за этим... Во всяком случае, с первой минуты, как она вошла в комнату, Минний признался себе, что она всё ещё очень хороша, и он желает так же сильно, как тогда в юности. А тут ещё обильно выпитое обоими вино, разгорячив мысли и кровь, закружило головы и развязало языки, побуждая к откровенности.