Чтение онлайн

– Должна признаться, твой рассказ впечатлил меня, - сказала с лёгкой улыбкой Мессапия, после того как Минний, допив остававшееся в канфаре вино, поставил канфар на столик и, взяв из вазы финик, медленно отправил его в рот, прожигая её глаза и губы алчущим взглядом.
– Клянусь змееногой праматерью, с тех пор, как в детстве отец рассказывал мне и сёстрам о своей юности и любви к роксоланской царевне Аттале, я не слышала ничего увлекательнее! Надо бы тебе как-нибудь повторить свой рассказ для моего сына.

– Что ж, я не против, - улыбнулся Минний, проглотив приторно-сладкую мякоть финика и положив возле ножки канфара острую продолговатую косточку, - но только, если ты взамен расскажешь мне историю твоего отца, раз она так увлекательна. Я ведь тоже очень любопытен, особенно до всего, что касается царей, цариц... и прекрасных царевен.

– Договорились!
– засмеялась царевна и потянулась одновременно с Миннием за фиником. Их руки словно бы невзначай соприкоснулись над мегарской вазой. Сжав легонько в ладони её ухватившие липкий медовый финик пальцы, Минний наклонился и, задержав на секунду взгляд на великолепных перстнях, коснулся жаркими губами её мягкой белой руки.

– Но ещё больше меня удивляет, - продолжила она после того как он отпустил её руку, - для чего ты с таким упорством пытаешься вовлечь свой город в войну со Скифией?
– Она откусила финик.
– В чём твоя цель?

Согнав с губ улыбку, несколько секунд Минний молчал, сосредоточенно ополаскивая пальцы в серебряной чаше с водой.

– Видишь ли, царевна...
– сказал он наконец, подняв серьёзно-задумчивый взгляд на устремлённые на него в ожидании ответа глаза.
– Мои десятилетние скитания по свету привели меня к убеждению, что единственная достойная цель для мужчины - это слава и власть. Для незначительных людей вроде меня, кому не посчастливилось явиться на свет в царском дворце, война - единственный способ достичь этой цели... Я уже говорил Формиону, что убеждён, что сумею разбить скифов, отвоевать Равнину и обеспечить херсонеситам достойную, безбедную жизнь. И недавнее поражение Палака на Боспоре лишь укрепило эту мою уверенность. А если я не прав и скифы победят, что ж, тогда Палак, наверное, сделает твоего сына басилевсом Херсонеса, а я заплачу за свою ошибку головой. Но это, по-моему, лучше, чем до конца своих дней прозябать, как большинство людей, в бедности и безвестности. Так что, дорогая царевна, по меньшей мере в том, чтобы довести дело до войны между Херсонесом и Скифией, полагаю, мы с тобой и твоим свёкром союзники. А если так, то почему бы нам не сделать наш союз ещё более тесным, а?
– улыбнувшись, подмигнул он собеседнице.

Улыбнувшись в ответ, Мессапия сделала пригласительный взмах. Минний тотчас пересел на диван, сбросил с её ног барсовое покрывало и медленно потянул вверх подол хитона, оглаживая и покрывая поцелуями обнажавшуюся гладкую бело-розовую ляжку и бедро.

– Никак не могу разгадать, кто ты для меня - друг или враг?
– ласково ероша пальцами его волосы и косясь на него через плечо, спросила Мессапия.

– А это зависит от тебя, - тотчас ответил Минний, оторвав жадные уста от её аппетитной ляжки и осторожно запустив пальцы в открывшуюся ниже пухлую, мохнатую расщелину.
– В твоей власти сделать из меня либо преданного раба (запечатлел он на её упругой шаровидной ягодице горячий поцелуй)... либо злейшего врага (поцеловал он вторую ягодицу)... Выбор за тобой...

Скосив глаза на бесшумно приоткрывшуюся за спиной вожделённо прильнувшего к её пышному заду Минния дверь, за которой всё это время стоял сотник Ситтак, готовый по первому её слову ринуться с обнажённым акинаком ей на выручку, Мессапия медленно поднесла палец к губам, затем, подняв руку, несколько раз взмахнула пальцами. Повинуясь её молчаливому приказу, сотник притворил дверь, с огорчением убедившись, что его защита царевне сегодня не понадобится.

11

Ламах очнулся от хмельного забытья, услышав донёсшиеся сквозь глухой гул прибоя в ушах и пульсирующую под черепом тупую боль девичьи шепотки.

– Ну, Кулия, давай, иди...

– А вдруг он уже проснулся?

Послышался лёгкий шорох шевельнувшегося в дверях полога, и на Ламаха, лежавшего на софе у боковой стены, упал свет горевшей в коридоре лампады.

– Да нет, спит как убитый... Иди смело.

– Я боюсь.

– Трусиха! Зачем тогда села с нами играть?

– Давайте я вместо неё пойду.

– Э нет, Хрисиона! Волчок указал на Кулию, она и должна идти.

– Он такой стра-ашный!

– Пустяки! Спящий он тебя не съест. Ну, давай, смелее, а то мы с тобой не будем больше играть.

Послышался обречённый вздох, и девочка, осторожно и медленно, боясь лишний раз вздохнуть, двинулась на цыпочках к софе, подталкиваемая в спину полными весёлого любопытства взглядами теснившихся в дверном проёме подружек.

Ламах лежал недвижимо на спине с закрытыми глазами, ожидая, что будет дальше, в чём состоит затеянная девочками (судя по тоненьким птичьим голосам, это были совсем ещё малышки) игра. Раскалывающаяся на части голова, противная сухость во рту и переполненный мочевой пузырь живо напомнили ему о вчерашней, затянувшейся до глубокой ночи, попойке с бывшими сослуживцами в одной из вместительных портовых харчевен. Ее хозяин Мамий, давний добрый знакомый Ламаха, радый вдруг свалившемуся на него посреди зимней спячки крупному заказу, сделал новому гинекономарху хорошую скидку на еду и вино; шлюхам же, слетевшимся в этот вечер в ксенон Мамия, как мухи на мёд, участники гулянки платили из своего кармана. Но откуда здесь эти малявки? Наверное, дочери Мамия.

Подойдя к изголовью (Ламах уловил нежный девичий аромат), девочка замерла в нерешительности.

– Ну же, целуй!
– послышался от двери требовательный шёпот.

Почувствовав робкое прикосновение к своей колючей скуле мягких девичьих губок, Ламах в тот же миг, резко вскинув свисавшую к полу левую руку, обхватил девочку выше колен за тонкие ножки, притянул к себе и открыл глаза.

– Ага! Попалась пташка!

Пронзительно взвизгнув, пойманная девочка, упёршись ладошками в кожаные латы на его груди, сделала отчаянную попытку вырваться. По коридору дробно простучали башмачки её бросившихся наутёк подружек. Комната с Ламахом и пойманной им малышкой погрузилась с темноту.

– Ай, пусти, дяденька, пусти! Я больше не буду!
– испуганно умоляла с тотчас зазвеневшими в голосе слезами девочка, извиваясь в крепких объятиях Ламаха.

– Ну нет, красавица!
– сказал он.
– Ты оживила меня своим поцелуем, и теперь я обязан на тебе жениться.

– На мне ещё нельзя жениться! Я ещё маленькая!
– возразила девочка, перестав вырываться.

– Правда? И сколько же тебе лет? Я в темноте не вижу.

– Восемь.

– Ах восемь... Тогда тебе и правда ещё рановато целоваться с незнакомыми воинами. Как же ты тут оказалась?

– Мы с сёстрами играли в игру.

– Интересно. Какую?

– Ну, мы сели в кружок и крутили волчок, - пояснила девочка, ласкаемая лёгкими поглаживаниями шершавой ламаховой ладони по ляжкам.
– На кого волчок укажет, та должна прийти сюда и... и... поцеловать. И на этот раз волчок указал на меня.

– Ах, вот как!.. А что, до этого меня и другие целовали?

– Ну да! И Токона, и Сория, и Мелана!
– охотно выдала сестёр девочка.
– Отпусти меня, дяденька. Я больше не буду.

– Нет, красавица, - возразил Ламах, продолжая ласкать малышку, - не отпущу, пока ты ещё раз меня не поцелуешь. Ведь из всех сестёр только твой поцелуй исцелил меня. Значит, сам Аполлон Врач выбрал тебя мне в жёны. Выходит, мне всё же придётся на тебе жениться. Как, кстати, тебя зовут?

– Кулия.

– А меня Ламах. Не бойся меня, детка, несмотря на мой страшный нос, я добрый.

– А я и не боюсь!
– девочка, похоже, окончательно успокоилась и воспринимала его невинные ласки не без удовольствия, раздумывая, должно быть, как обзавидуются бросившие её здесь сёстры, когда узнают, что этот могучий воин решил на ней жениться.
– А ты не обманываешь меня? Ты такой большой - у тебя и правда нет жены?