Чтение онлайн

Поспешно натянув штаны и скифики, гинеконом вышел из комнаты, бросив недовольно-любопытный взгляд на стоявшего снаружи у порога Ламаха. Следом, держа в опущенной руке снятую тунику и небрежно прикрывшись наброшенным на голое тело чёрным грубошерстным гиматием, выскользнула его белокудрая подруга, одарив новоявленного гинекономарха приветной улыбкой и томным завлекательным взглядом, к которому суровый вояка, к её огорчению, остался равнодушен.

После того как оба они скрылись в расположенном напротив широком открытом дверном проёме, Ламах шагнул в своё новое жилище и осмотрелся в блеклом свете висевшего на лестничной площадке медного светильника. Длинная, узкая комната больше походила на коридор. В коротких её стенах имелось два квадратных окна в локоть шириной, одно из которых глядело на улицу, другое - на тюремный двор. Из-за холодов окна, как и повсюду, были плотно закрыты ставнями. Стоявший в дальнем от двери правом углу узкий деревянный топчан на толстых квадратных ножках, с набитым мягкой овечьей шерстью тюфяком, смятой льняной простынёй и парой небольших чёрных подушек, искромсанный ножевыми отметинами прямоугольный столик под окном, жёлтое деревянное кресло с закруглёнными подлокотниками и высокой прямой спинкой в углу за столиком и скрытый за отворённой дверью огромный ларь, с окованной двумя толстыми медными полосами выпуклой крышкой, у противоположного окна - составляли всю меблировку комнаты, но привыкшему жить у всех на виду в многолюдных казармах Ламаху эта лисья нора показалась образцом уюта и комфорта. Впрочем, не задержавшись там ни на одну лишнюю секунду, он велел Фораку поставить сундук и тотчас отправился с Бастаком осматривать казарму.

Она представляла собой упиравшуюся дальним концом в Северную городскую стену анфиладу из пяти продолговатых комнат, разделённых дощатыми перегородками, с широкими дверными проёмами посредине. В каждой комнате имелось по два десятка одноярусных, в отличие от тесной казармы соматофилаков, деревянных лежаков, с набитыми торчавшей кое-где из дыр камкой, растоптанными всмятку матрасами и тёмными от грязи, засаленными подушками.

Гинекономов в казарме было немного - всего человек двадцать. Компанию им составляли около десятка беззастенчиво светивших голыми и полуголыми телесами порнай различного возраста и комплекции: какая ж казарма без баб?! Некоторые гинекономы лениво валандались в полутёмных углах со шлюхами, большинство же, утомившись и пресытившись бабьими ласками, собравшись кучками по трое-четверо, метали кости. Все они, предупреждённые выгнанной из комнаты гинекономарха любовной парочкой, прервав на минуту свои занятия, молча изучали настороженными и по большей части недобрыми взглядами неспешно прошествовавшего в сопровождении Бастака по широкому центральному проходу, свалившегося им по милости Акрополя, как снег на голову, нового начальника.

Как пояснил Ламаху Бастак, сейчас в казарме оставались лишь те, кто охранял эргастул и пребывал на подхвате. Ночная стража отдыхала дома (почти все гинекономы жили в собственных или родительских домах, там же держали и своих коней; из-за огромных размеров Пантикапея следившая за порядком на его улицах стража, состоявшая на две трети из скифов-сатавков и на треть из меотов, была конной), остальные находились в разъездах по городу. Все вместе гинекономы собираются возле казармы только по утрам, перед тем как получить задание и разъехаться по городу. О том, что пустующие стойла внизу сданы в аренду столичным купцам и имеющим коней, но не имеющим дома вместительных конюшен окрестным жителям, а в казарму за небольшую плату пускают любителей плотских утех, которым с наступлением зимних холодов некомфортно стало валандаться под открытым небом, Бастак пока сообщать не стал - пронырливый соматофилак, поселившись в казарме, очень скоро и сам всё узнает о здешних порядках.

Оглядывая свои новые владения, Ламах брезгливо морщился. Его покоробили грязь, зловоние и разбросанные средь бела дня постели.

– Не воинская казарма, а свиной хлев! Да и в хлеву, наверно, чище!
– выплеснул он своё недовольство, идя с Бастаком обратно к лестнице.
– К завтрашнему утру полы помыть, сор и пыль из-под топчанов и паутину из углов и с потолка вымести!

Говорил он нарочито громко и властно, не только для Бастака, но и для всех, кто был в казарме.

– Держись теперь, ребята: явилась новая метла с Акрополя, начнёт мести по-новому, - летели вслед ироничные комментарии гинекономов, которым Форак успел рассказать об устроенной "кривоносым" внизу взбучке.

– Соматофилак хренов!

– Корчит тут из себя архистратега!

– Да ещё если поселится в казарме - совсем нам тут житья не станет!

– Ничего, ребята! Вот увидите: наши ласковые тёлочки быстро отучат этого хромоногого быка бодаться!

– А может, он к бабам равнодушен!

– Ну тогда ты, Исил, должен будешь расстараться ради товарищей - перед твоей красотой ему ни за что не устоять!

Гинекономы грянули дружным смехом, и громче всех хохотали присутствовавшие в комнате женщины

– Завтра утром предоставишь мне поимённый список всех гинекономов, - сказал отлично всё слышавший Ламах Бастаку на лестничной площадке, - Извести всех, чтоб завтра все были на смотре с конями, в доспехах и с оружием.

После конюшни и казармы Ламах хотел осмотреть эргастул, но, узнав от Бастака, что начальник тюрьмы Олгасий с утра отправился в город по каким-то своим делам, да и многих узников, как обычно, увели с утра в дикастерий на суд, решил отложить свой визит до завтра.

10

Когда Формион, попрощавшись на перекрёстке с братом, вернулся домой, горя желанием рассказать Мессапие подробности своего свидания с Миннием, дом его, как и весь город, был погружён во тьму и сонную тишину.

Собственно, Формиону принадлежал не один дом, а весь квартал из четырёх примыкающих друг к другу домовладений, выкупленных у прежних хозяев после женитьбы его сына Стратона на Мессапие и соединённых пробитыми в смежных стенах дверными проёмами. Когда Мессапия жила в городе, там располагался многочисленный отряд её телохранителей со своими конями.

Вообще-то Мессапия тесный, шумный, зловонный, как всякое людское скопище, Херсонес не любила, предпочитая с ранней весны до поздней осени жить вместе с сыном в окружённой садами и виноградниками формионовой усадьбе, в 30 шагах от навевающей в летний зной благодатную прохладу, зеленовато-прозрачной воды Двурогой бухты и в 60 шагах от храма Девы на Девичьем мысу, жрицей которой она была. Благодаря своим скифам, исполнявшим по воле царя только её приказы, Формион, полновластный хозяин Херсонеса, сам был фактическим пленником и рабом своей властолюбивой невестки, чему способствовали ещё два весьма сильных обстоятельства: его не утихавшая, а только крепнувшая с годами страсть к Мессапие и их совместная беззаветная любовь к сыну Мессапии, которого Формион считал своим сыном (он стал любовником своей невестки почти сразу после свадьбы; к тому же и чертами лица младший Стратон был его вылитой копией) и которого оба они мечтали в один прекрасный день провозгласить единовластным басилевсом Херсонеса. Поначалу это было заветной мечтой одной лишь Мессапии, считавшей, что внук Скилура Великого не может и не должен быть обычным гражданином, как все прочие, а только царём и повелителем. Но постепенно, под её влиянием и под воздействием бесед со Скилуром, к которому не реже раза в год Формион и Мессапия возили показать внука (супруг Мессапии Стратон Старший, за редким исключением, предпочитал оставаться в Херсонесе), желание покончить с властью изменчивой толпы и сделаться основателем династии херсонесских басилевсов, подобно боспорскому Спартоку (тот ведь тоже сломил сопротивление опирающихся на народное собрание олигархов и объявил себя басилевсом с помощью скифов, и его потомки правят Боспором вот уже триста с лишним лет - чем не пример для Формиона?!), завладело всеми помыслами Формиона. Ждали лишь совершеннолетия Стратона.

И вот, смерть Скилура, всколыхнувшая среди херсонеситов стараниями объявившегося в городе, словно из царства Аида, демагога Минния антискифские настроения, чуть было не нанесла этим планам непоправимый урон. Но теперь, похоже, Формиону удалось уладить дело...

Не удостоив взгляда присевшую в низком поклоне рабыню, дежурившую в прихожей перед спальней Мессапии, Формион осторожно толкнул незапертую позолоченную дверь. В нос ему тотчас ударил густой дух благовонной смолы, источаемый стоявшей посреди небольшой, как все жилые помещения в херсонесских домах, окрашенной в бордовый цвет и расписанной виноградными лозами и гроздьями комнаты керамической жаровней. В дальнем левом углу, на прямоугольном яшмовом столике, уставленном множеством инкрустированных золотом, серебром и слоновой костью шкатулочек, алебастровых сосудиков, стеклянных флакончиков, во рту красной медной рыбы трепетал тонкий жёлтый огонёк, отражаясь в висевшем над столиком большом бронзовом зеркале, окольцованном позолоченной цветочной гирляндой.

Весь правый дальний угол занимал вытканный золотом и серебром четырёхстенный парчовый шатёр, из которого доносились томные женские стоны. Бесшумно пройдя по устилавшему пол спальни мягкому и упругому, как болотный мох, красно-зелёному ковру к входу в шатёр напротив туалетного столика, Формион осторожно раздвинул полог. Вместо привычной эллинской кровати внутри оказалось занимавшее всё пространство шатра ложе из десятка настеленных друг на друга мягких меховых шкур, покрытое сверху широким одеялом из бесценных северных соболей, по которому были разбросаны пять-шесть расшитых красивыми, не повторяющимися узорами пуховых подушек. В центре шатра, откинувшись спиной на высокие подушки и разведя согнутые в коленях ноги, Мессапия забавлялась искусно вырезанным из самшита огромным узловатым фаллосом. Усмехнувшись, Формион шутливо погрозил глянувшей на него из-под опущенных ресниц невестке пальцем и опустил полог. То, что Мессапия, не удовлетворяясь его слишком, увы, короткими старческими ласками, пользует себя искусственным фаллосом, не было для него секретом. А о том, что перед этим, воспользовавшись как подарком его неожиданным уходом, она добрый час предавалась любовным утехам с молодым начальником своих телохранителей, сотником Ситтаком, которого приглядела среди сайев во время прощального похода Скилура и выпросила себе у Палака, Формиону знать было ни к чему...

Расстегнув и бросив на пол пояс, Формион сел на стоявший около столика мягкий табурет. Вбежавшая на его оклик из соседней комнаты рабыня ловко стянула с него скифики, тёплый шерстяной хитон и толстые суконные штаны. Пожелав хозяину доброй ночи и отвесив поклон, она унесла одежду и обувь, чтобы к утру их отмыли, очистили от налипшей на улице грязи, просушили и разгладили. Скинув после того как за рабыней закрылась дверь нательную льняную тунику, красиво расшитую в скифском стиле руками Мессапии, Формион нырнул в тёмное нутро шатра.