Чтение онлайн

Cв. Иоанна Златоуста.

Пребысть же Павел два лета исполнь своею мздою, и приимаше вся приходящия к нему, проповедуя царствие Божие, и уча яже о Иисусе Христе, со всяким дерзновением, невозбранно (30-31). Здесь (писатель) показывает, как Павел был, наконец, свободен; в Риме он проповедует невозбранно, между тем как в Иудее встречал препятствия, и, оставшись там, учит в продолжение двух лет.

Так он был умерен, или, лучше, так во всем подражал своему Учителю, что имел и жилище не на чужой счет, но на счет того, что сам вырабатывал; ибо это означают слова: своею мздою. И приимаше, говорит, вся приходящия к нему, проповедуя царствие Божие. Смотри: он не говорил ничего о настоящем, но все о царствии Божием. Видишь ли благоустроение (Божие)? Этим писатель оканчивает свое повествование и оставляет жаждущего слушателя, дабы остальное он дополнил собственным умозаключением. Так делают и внешние (языческие) писатели. Ибо знание всего может располагать к лености и небрежности. Так он и делает, не говорит о последующем, считая это излишним для тех, которые внимательно читают написанное и из сказанного научаются дополнять остальное. Ибо, конечно, каково было прежнее, таково же было и последующее. Впрочем, послушай, что сам (Павел) говорит о последующем в послании к Римлянам: яко аще пойду во Испанию, прииду к вам (15, 24).

Коринф имел его у себя два года, Азия — три, этот (Рим) — теперь два, а потом он пришел туда во второй раз, когда и скончался. В первый мой ответ, говорит он, никто же бысть со мною (2 Тим. 4, 16). Таким образом теперь он не подвергся смерти, а потом, когда наполнил проповедью всю вселенную, разрешился от жизни. Ты хотел бы знать последующее? Оно таково же, как и предыдущее: узы, страдания, борьба, темничное заключение козни клеветы, ежедневная смерть. Ты видел малую часть (дел) его? Представь такою же и остальную. Как небо, в какой бы мере ты ни увидел одну часть неба, куда бы ты ни пошел, увидишь его таким же везде; или как по лучам солнца, хотя бы ты видел их отчасти, можешь заключить о том, каково солнце: так и в отношении к Павлу. Ты видел дела его отчасти; все они таковы же, исполнены бедствий. Этот муж — небо, вмещавшее в себе Солнце правды, а не это солнце, посему и сам он выше неба. Разве этого мало? Не думаю. Когда ты называешь апостола, все тотчас разумеют его, подобно как при имени Крестителя тотчас (разумеют) Иоанна (Беседы на Деяния, ч. 2, стр. 422).

Еп. Михаила.

Эти стихи составляют заключение книги Деяний, совершенно одинаковое по форме своей с заключением Евангелия от Луки (Лук. 24, 52-53). Эта одинаковость формы заключения первого и второго слова (Деян. 1, 1) писателя заставляет признать за несомненное, что книга Деяний не есть незаконченная книга, но, так же, как и Евангелие от Луки, вполне законченное, по намерению писателя, слово. Почему Дееписатель здесь окончил свою книгу — догадки об этом неуместны, точно так же как и в отношении к вопросу, почему он не описал деяний других святых апостолов. — Целых два года: вероятно, до освобождения от уз, а не до мученической кончины своей. — На своем иждивении: греческое слово предполагает полное содержание, т. е. наем помещения и обыденное содержание. Не имея возможности, как узник, добывать себе содержания по-прежнему собственным трудом (20, 34), апостол содержался, вероятно, в Риме от усердия верных, не только туземных, но и других основанных им и любивших его обществ христианских (ср. Фил. 4, 10 и д. 18). – Проповедуя невозбранно: тем более, что его ответ перед судом Кесаря (2 Тим. 4, 16) и дальнейшие обстоятельства послужили к большему успеху евангелия, так что узы его о Христе сделались известными всей претории — и всем прочим (Филип. 12-13). (Толковый апостол, стр. 643).

блажен. Феофилакта.

Павел действовал не как тот Синопец (Диоген), который одевался в лохмотья и жил в бочке, который многих удивлял тем, в чем они не имели никакой нужды, а пользы не приносил никому. Павел ничего подобного не делал, потому что обращал свои взоры не на честолюбие. Напротив, он (Павел) одевался со всевозможным приличием, жил постоянно в доме и показывал всяческое попечение о приличии, которым упомянутый циник пренебрегал, нарушая его публично, живя невоздержно и увлекаясь страстью к славе. Если кто вздумает искать причины обитания его в бочке, тот никакой другой причины не найдет, кроме одного тщеславия. А Павел даже платил за помещение, какое занимал в Риме (Толков. на Деян, св. ап., стр. 300).

Иннокентия, Архиеп. Херсонского.

Поелику обвинители Павла не являлись (ожидая, вероятно, благоприятных обстоятельств и вымышляя более правдоподобные клеветы), то он провел целые два года в ожидании суда и, пользуясь свободой, возвещал имя Христово всем, кои приходили к нему (Деян. 28, 30, 31). В сие время, должно быть, сделано весьма много в пользу Евангелия, хотя мы и не имеем подробных сведений об успехах Павловой проповеди в Риме. Между тогдашними жителями Рима, несмотря на упадок нравов, еще были люди, расположенные к добру. В послании к филиппийцам Павел утвердительно говорит, что узы его послужили в пользу евангелия и сделались известны всей претории, то есть, или всему дому кесареву, или, по крайней мере, всем преторианцам (Фил. 1, 12, 13, 14). Что известность сия не ограничивалась одним слухом о Христе, Которого проповедовал апостол, видно из того же послания, где он приветствует филиппийцев от лица христиан, принадлежавших к кесареву дому (Фил. 4, 22).

Кто именно были сии христиане — неизвестно.. Бароний упоминает о некотором Торпете, который, по свидетельству римской минеи, впоследствии сделался мучеником. Некоторые причисляют к ним Сабину Помпею, которая, по словам Флавия, была ревностной покровительницей иудейского народа. Но в сем отношении большее вероятие заслуживает Тацит, по сказанию которого, сей женщине ничего не доставало, кроме доброй души. Гораздо вероятнее догадка тех, кои думают видеть христианку, обращенную. Павлом, в Помпонии Грецине, жене Плавта. Подозрение ее в чужестранной ереси, ее долговременная жизнь, проведенная в постоянной набожности, заставляют думать, что она принадлежала к числу христиан. Весьма вероятно также, что известный философ Сенека, как повествует предание (древнее, хотя не совсем верное), был знаком апостолу Павлу. За сие ручается дружество Сенеки с Бурром, под главным надзором коего находился Павел; также и то, что сей философ жил при дворе, коему Павел был весьма известен. Но переписка философа с апостолом совсем не имеет исторической достоверности (Сочин. т. IX, стр. 449).

Воскр. Чт. 1873 г., т.II, стр. 312.

Немногие строки Луки (ст. 30-31) представляют обширную рамку, которую, к сожалению, почти нечем наполнить. Что касается его замечаний о том, что Павел «жил (в Риме) целых два года, проповедуя со всяким дерзновением невозбранно», — эти выражения, нигде еще не употребленные историком, дают право думать, что Павел действительно проповедовал в Риме с большей свободой, чем где-нибудь.

Зная обыкновенную деятельность апостола и его горячее желание посетить Рим, проповедовать в Риме, мы вправе думать, что его ревность к проповедованию Евангелия воспользовалась данной ему свободой. Ограничится ли она теперь тесным кругом? Конечно, в Риме труднее привлечь к себе общее внимание, чем в Ефесе или Коринфе, но, тем не менее Рим, как центр умственной жизни, как город философов, писателей, школ, скоро должен был узнать о присутствии в нем человека, который проповедует столько новых идей — и притом так смело, своеобразно и красноречиво. В послании к Филиппийцам, Павел посылает им приветствие от верующихся в Риме, «а наипаче из Кесарева дома» (Фил. 4, 22). В начале послания он выражает радость о том, что его узы способствуют успеху Евангелия, «так что, — говорит он, — узы мои о Христе сделались известными всей претории и всем прочим» (1, 13). Выражение «всей претории» понималось некоторыми в тесном смысле. Думали, что здесь нужно подразумевать только стражу преторианскую, воины которой поочередно стерегли Павла, и которые, быв близко к Павлу, не могли не тронуться его словом. Но так как стража преторианская в то же время была стражей императора, как верховного претора, военачальника, то посему претория означает или резиденцию, дворец императора, или свиту его, как начальника над войском. Посему префект претории был не только начальником преторианцев, но и военным министром или, еще точнее, первым правителем, первым лицом после императора. Впрочем, разумея под Преторией дворец, не исключаем отсюда и преторианцев. Они занимали за городом обширный — постоянный лагерь и отсюда ежедневно, в определенном числе, отправлялись в караул — во дворец, где для них устроены были казармы. Вероятно, что при этих казармах была тюрьма. Поелику в то время, когда Павел говорил о претории, он не пользовался уже такой свободой, как в первые два года, то нет ничего невероятного предполагать, что апостол находился в то время в преторианской тюрьме. Впрочем, и без этого предположения понятна связь в словах апостола касательно . успеха евангелия в претории и между людьми из дома Кесарева.

Префектом претории, которому сотник, прибыв в Рим, сдал узника и который с первого же дня предоставил Павлу почти полную свободу, — был в то время Бурр — философ.

Если Павел был знаком с Бурром, что весьма вероятно, то не мог не знать и друга его Сенеку, сочинения которого бесспорно запечатлены христианским характером. Но откуда этот характер? На этот счет возможны три предположения. Или христианство Сенеки есть не что иное, как видоизмененный стоицизм, смягченный меланхолическими, поэтическими наклонностями автора; или, христианство настолько проникло всюду, что языческий писатель отчасти был уже знаком с христианскими сочинениями; или, наконец, Сенека знал Павла и до некоторой степени усвоил его учение. Впрочем, эти три гипотезы не исключают одна другой. Если Сенека, независимо от Павла, сблизил стоическое учение с христианской философией, или, если до знакомства с Павлом, он подчинился влиянию христианства — во всяком случае это заставляло его ближе узнать Павла. Историк Дион Кассий говорит, что Сенека переделал свои сочинения в конце своей жизни. Так объясняются следы христианских понятий в сочинениях Сенеки, написанных до знакомства с Павлом. Так объясняется и то, почему христианские понятия у него иногда как бы теряются среди других. Язычник писал их, но не язычник изменял или дополнял. Предания идут даже далее этих предположений и делают Сенеку христианином, пострадавшим за христианство. Но мы будем умереннее в своих предположениях. Труднее предполагать, чтобы Сенека не знал Павла, нежели думать, что знал. Знакомством с Павлом легче объяснить некоторые идеи и философские понятия в его сочинениях, нежели приписывать это странное сближение простому случаю. Этим же естественно может объясниться и довольно загадочное письмо Сенеки. В этом письме он рассказывает своему другу Люцилию, что, вследствие чтения некоторых сочинений, в нем произошла глубокая перемена, которой он весьма радуется. «Я пришлю к тебе эти книги, продолжает он, а чтобы тебе легче было просмотреть их, я поделал заметки на тех местах, которые я уважаю и которым удивляюсь». Что это за сочинения, столь замечательные, по его мнению, столь могущественные и между тем доселе неизвестные ни ему, ни Люцилию, хотя оба друга были хорошо знакомы с сочинениями философов? Заметьте, что он говорит не об одном, а о многих сочинениях, которым он приписывает одну мысль и одинаковую силу. Заметьте также, что он не называет автора их и даже совсем не упоминает о нем; странное дело, если здесь разумеется обыкновенный философ, и очень естественно, если он имеет в виду христианина — иудея, вообще человека, религия которого мало располагала Люцилия к его сочинениям.

Другие указания можно извлечь из жизни того же Сенеки. Внутренняя перемена, о которой он упоминает в письме к Люцилию, обнаруживалась, по словам Тацита, и внешним образом. Спустя немного после смерти Бурра, именно в 64-м году, Сенека просит у Нерона дозволения возвратить ему полученные от него богатства; не хочет, чтобы его клиенты приходили к нему каждое утро с поздравлением и провожали его по городу, как требовал того обычай. Его стол, бывший до того времени роскошным, делается простым. Он сам не является почти никуда. Все это указывает в нем человека, решившего искать мира и славы не в земных удовольствиях и отличиях. Не будь письма к Люцилию, мы увидели бы в том только выражение сурового стоицизма; но он пишет о перемене, преобразовании, а это не было бы согласно с его прежними принципами. А между тем даже хронология показывает, что существовало полное согласие.