Чтение онлайн

Обращение к Агриппе и его ответ (ст. 27-29). Вслед за этим ответом он обращается к царю, ссылаясь если не на Иисуса Христа, то, по крайней мере, на авторитет божественных пророчеств, доказывающих, что Иисус Христос есть Мессия. «Веришь ли, царь Агриппа, пророкам? Знаю, что веришь». Это обращение не менее предыдущего дает право предполагать, что Агриппа держал себя во время речи, как человек, против воли обращающий серьезное внимание на слова Павла. Мы придаем некоторую важность впечатлению, произведенному речью Павла на Агриппу, потому что иначе невозможно понять настоящий смысл ответа его. Трудность зависит здесь от особенности выражения. Обыкновенно ответ Агриппы переводят так: «ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином». Многие согласны с таким переводом, в интересах славы Павла, красноречие которого вырвало у царя такую похвалу. Но очень мало вероятного, чтобы Агриппа, если даже допустить, что речь апостола сильно подействовала на него, мог зайти так далеко, особенно в присутствии Феста, который едва не назвал Павла безумным. Сверх того, нельзя понимать ответа в указанном смысле и потому, что он противоречит прямому значению слов.

Греческое слово «убедить» чаще означает стараться, силиться убедить. Слово «немного» принимается почти всегда в значении короткого времени. Если мы примем во внимание быстроту оборота речи, которым Павел хотел сказать: «если ты веришь пророкам, то должен верить в Иисуса Христа», то нам понятен будет естественный смысл ответа: «ты слишком скор на заключения», т. е. Агриппа хотел сказать: ты спрашиваешь, верю ли я пророкам? Да, верую. Но заключать отсюда, что я необходимо должен веровать во Христа, чтобы я был уже христианином — это уже слишком поспешное заключение.

Такой смысл ответа лучше всего, по нашему мнению, мирится с глубоким и серьезным впечатлением речи Павла на Агриппу, его слабым желанием сделаться христианином и, наконец, тем затруднительным положением, в котором чувствовал себя Агриппа, находясь в присутствии, с одной стороны, Павла, называвшего его обращенным израильтянином, а с другой Феста, не уважавшего ни иудейства, ни христианства и считавшего Павла безумцем. Кроме того, такой смысл ближе подходит к ответу Павла, который без того делается непонятным и представляется пустой игрой слов. Между ответами Агриппы и Павла есть логическая связь. Царь говорит: ты слишком скоро хочешь меня сделать христианином. Павел отвечает: «Молил бы я Бога, чтобы мало ли, много ли» (скоро или нет), различие времени не важно, лишь бы дело сделалось, «чтобы не только ты, но и все, слушающие меня сегодня, сделались такими, как я». Последние слова, очевидно, намекают на слова Феста касательно безумства Павла.

Но Павел прибавляет к своему ответу несколько понятных слов, которые удивительно заканчивают целое его речи или картины. «Молил бы я Бога, чтобы вы сделались такими, как я, кроме сих уз»,  — прибавляет он. Все, видимо, показывает, что здесь не иносказание и что Павел действительно, если не обременен был цепями, по крайней мере, носил их на себе, по существовавшему тогда обычаю заставлять узника носить на себе видимый знак своего узничества. Вероятно, говоря последние слова, Павел взглянул на свои цепи или поднял их и показал царю, Веренике и Фесту. Если этот взгляд или жест не были протестом со стороны Павла против суда, от несправедливости которого он страдал уже два года, то во всяком случае они представляли новый опыт веры, за которую он страдал.

Благоприятное впечатление (ст. 30-32). Дальнейший рассказ историка убеждает нас, что главные лица, бывшие на суде, и, сидевшие с ними, вынесли благоприятное впечатление. «И отошедши в сторону, они говорили между собою, что этот человек ничего, достойного смерти или уз, не делает. И сказал Агриппа Фесту: можно было бы освободить сего человека, если бы он не потребовал суда у Кесаря» (Деян. 26, 31, 32). Но Фест не постарался убедить Павла взять назад свою апелляцию: вероятно, он был доволен, что строго исполняет законную формальность, отсылая апостола в Рим (Воскр. Чт. 1873 г., т. II, стр. 279).

Еп. Михаила.

Свидетельствуясь в истине и здравомыслии своих слов предполагаемым знанием царем Агриппой того, что не в углу происходило, апостол вдруг решительным и неожиданным оборотом речи обращается к совести Агриппы и, как ловец человеков (Матф. 4, 19), — так искусно, что едва не уловляет его, так что только легкомысленной остротой избегает царь этого уловления, но почти тотчас же закрывает собрание. — Апостол выше сказал, что все, происходившее с Господом Иисусом и проповедуемое Павлом, происходило соответственно пророчествам и во исполнение их, а потому, сославшись на знание царем сих событий, он ссылается и на веру царя в пророчества, но в сильной аффектации речи выражает это неожиданным, прямо обращенным к царю, вопросом — верит ли он пророкам? И тотчас с уверенностью отвечает сам: знаю, что веришь. Дело переносится таким образом в область веры и совести царя, что, как видно из дальнейшего, его сильно смутило. Иудей — везде иудей, и, воспитанный при дворе римского императора, Агриппа наверное остался в душе иудеем и в глубине совести верил пророкам своим, хотя, может быть, без ясного сознания и легко-мысленничания пред образованным римским чиновником и его подчиненными. Окончание постройки при нем иерусалимского храма, начатой его прадедом, не свидетельствует ли, что в душе его было, хотя, может быть, далеко зарыто, чувство иудейской религиозности? Проницательный взор апостола усмотрел его и так сильно возбудил, что царь смутился, особенно при той обстановке, в которой он находился. В другой обстановке может был бы другой исход этого воззвания к совести царя; но теперь он был пред лицом римского правителя области, который смотрел на него не как на иудея относительно убеждений, а как на доброго язычника, чуждого «суеверий иудейских» (см. прим. к 25, 19), и перед лицом других римлян, также образованных: как же было ему сознаться, что он верит пророчествам? И возбужденное чувство иудея насильно подавляется ложным страхом и стыдом показаться таковым пред образованными римлянами, переходит в лицемерие и раздражается светской легкомысленной остротой: ты не много (чуть-чуть) не убеждаешь меня сделаться христианином. На эту остроту Павел с достоинством и особенной задушевностью и трогательностью отвечает, что он молил бы Бога, чтобы много ли, мало ли, но все — не только царь, а и присутствующие тут, стали христианами, как апостол, кроме этих уз, прибавляет премудрый и невинно страждущий исповедник Христов, указывая на цепь, бывшую на нем (Толков. апостол, стр. 808-810).

Иннокентия, Архиеп. Херсонского.

К чему, могут спросить здесь, послужили долговременные узы (они продолжались два года) Павла в Иудее? Не лучше ли было бы, если б он провел сие время в проповедовании Евангелия язычникам? Сколько тысяч душ, ослепленных идолопоклонством, выведено было бы им из тьмы в свет? — Дабы уразуметь в сем случае достопоклоняемые пути Промысла, надлежит припомнить, какая цель назначена Самим Иисусом Христом для пребывания Павла у иудеев: он должен был дать торжественное свидетельство о божественности Иисуса Христа, ими отверженного и гонимого (Деян. 23, 11). Это было последнее воззвание, коим Промысл вразумлял потомков Авраама, прежде, нежели наступило время предать их конечному отвержению за убиение Богочеловека. В сем отношении нельзя было найти провозвестника покаяния лучше Павла, прежнего гонителя христиан, теперь ревностнейшего их защитника. Самые узы его, очевидно, входили в состав его свидетельства о божественности Иисуса Христа; они обратили на него внимание всего верховного совета иудейского и, следовательно, всего Иерусалима, всей Иудеи. В лице Павла некоторым образом предстал на суд иудеев Сам Иисус Христос. Большая часть иудеев, ослепленных предрассудками, снова не узнала, отвергла Его; но были, конечно, и такие, для коих пример обращенного Савла послужил во спасение (Сочин. т. IX, стр. 442-443).

Такой дал ответ царь Агриппа, по выслушании речи, произнесенной перед ним апостолом Павлом. Несправедливо обвиненный иудеями в осквернении святыни, в хулении истинного Бога, учение Коего всюду проповедовал, Павел изъясняется в речи своей с такой непринужденной искренностью и непритворным спокойствием духа, что как бы невольно заставляет убедиться в доброте его поступков и истине событий, им возвещаемых. Он мало думает о самом себе, не заботится о своей защите и личных выгодах, но, обращаясь к совести судей своих, наипаче старается внушить им веру в то, во что сам он верует. Как удивительны события, им рассказываемые: Бог, явившийся во плоти; Спаситель мира, распятый и воскресший; чудное видение его; ослепительное сияние света; небесный голос; Божественное избрание и посольство! Притом все это рассказано так просто и вместе так величественно и увлекательно, что Агриппа не только не мог противоречить словам апостола, но и сам почти готов был во всем согласиться с ним. Ему казалось, что он не далек от убеждения в истине, и только чего-то малого недостает еще для совершенного принятия оной. Вмале мя препираеши христианина быти.

По благодати милосердого Бога, мы принадлежим уже к числу чад Церкви Христовой и носим на себе бесценное имя христиан; но, к сожалению, это же вмале, которое воспрепятствовало Агриппе быть христианином, препятствует и нам идти путем спасительной веры. Не видим ли, сколь многие одобряют правило христианской нравственности, с охотою внимают словам Евангелия, не отвергают учения откровенных истин, сознаются втайне, что высокие добродетели христиан делают их внутренно счастливыми и что они сами желали бы верить так, как верят святые мужи, — и однако ж, несмотря на все это, не стыдятся в мире христианском жить по-язычески? Им кажется, что, приблизившись ко храму веры, они сделали чрезвычайно много и теперь остается нечто сделать вмале, чтобы проникнуть во внутренность ее святилища.

Что же такое вмале, которое вредоносно действует в самом недре христианства? И точно ли это вмале есть легкое и неважное препятствие, встречаемое на пути к совершенству нашей веры?

Нравы, обычай и мысли плотских людей, во все времена, были противоположны здравому учению христианского благочестия. В догмате о Боге, явившемся во плоти (1 Тим. 3, 16), ум плотского человека не видит ничего более, кроме непроницаемого мрака; обещание всеобщего благодатного спасения оскорбляет прирожденную его гордость; глубокое растление нашего сердца, так ясно и сильно раскрытое в Писании, несогласно с его мыслию о высоких достоинствах человека; вера в необходимость действий Святого Духа, для произведения в нас нравственной перемены, представляется ему вовсе ненужною и противоречащею опыту; христианское самоотвержение и прочие добродетели кажутся ему несносным игом, подавляющим природу нашу. Посему-то истинные христиане всегда и всюду повергались поношению, которое обнаруживалось то в жестоких гонениях и мучениях, то в порицании и презрении, то в холодности и насмешках. Пусть ты обладаешь обширными сведениями, пусть имеешь здравый ум и приобрел совершенную опытность в жизни, но, сделавшись истинным христианином, ты прослывешь невеждою. Пусть будешь сохранять в поступках своих все благородство, в поведении всю строгость, в суждениях своих все глубокомыслие; но, совершая дела благочестия, ты не избегнешь обыкновенных нареканий в лицемерии, в мечтательности, в лукавой хитрости ли приверженности к какой-либо секте. Пусть будешь соединять с добрым от природы характером христианские свойства — кротость, смирение, бескорыстие, любовь; не думай, однако ж, быть. правым в глазах людей, руководимых духом мира. Всякому позволят сделаться добродетельным на свой образец, но сделаться добродетельным по началам христианской жизни, — добродетельным по силе Святого Духа, открывающейся в немощи, — добродетельным из любви ко Христу, по сознанию благодати искупления: о, заметьте, сего не простят вам никогда! Что поношение, как одежда ученика Иисусова, неразлучно с жизнью истинно христианской и верным служением Богу, это известно каждому: Писание говорит о сем многократно, история Церкви представляет на то бесчисленные примеры, и не нужно делать продолжительных наблюдений, дабы увериться, что участь истинного христианина в сем отношении более или менее сходна с участию его Учителя, Которого дерзали также называть льстецом (Матф. 27, 63), ядцею и винопийцею (Лук. 7, 34), самарянином, имеющим в себе беса (Иоан. 8, 48). И не опасение ли подвергнуться презрению в глазах суетного мира удерживает многих от приверженности к святой их вере? Не страх ли быть поруганными и осмеянными в народном мнении делает их холодными ко всему, чего требуют обязанности христианской жизни? Действительно, люди, о которых мы говорим, скорее согласятся на всякое другое пожертвование, но не откажутся от мирской чести, не захотят потерять уважения и любви своих друзей, начальников или покровителей и в решительном случае не дозволят сказать себе: и ты был еси со Иисусом Галилейским (Матф. 26, 69). Эти люди готовы посещать Спасителя ночью, но боятся исповедовать Его днем. Они, если угодно, станут защищать христианство в дружеской беседе, среди известных им людей; но не требуйте от них той жертвы, чтобы с сердцем, полным любви, они исходили к Иисусу вне стана, поношение Его носяще (Евр. 13, 13). Жалкое состояние сих людей делается более несчастным от обольщения, в котором они обыкновенно находятся. По их мнению, весьма немногое нужно к тому, дабы сделаться совершенными христианами; они думают, что, соглашаясь с учением Евангелия, сим кончают почти свой подвиг и что расстояние, которое осталось им пройти, ничего не значит в сравнении с тем, которое уже пройдено ими. Слепцы! — они не видят, что им должно выполнить самое главное: ибо чего требует Христос от Своих последователей? — Того, чтобы они отреклись для Него от всяких вожделений греха; чтобы взяли крест свой и пошли за Ним; чтобы служили Ему с совершенным самоотвержением; чтобы любовь к Нему предпочитали любви к миру, суд Его — суду мира, волю Его — правилам и обычаям мира. Вот необходимые обязанности христианина, исполнение коих делает его достойным своего звания! Если кто не приносит в жертву Христу сердца своего, если не старается жить согласно с Его учением; то он ничем не доказал еще своего христианства, ничего не сделал для своего спасения, для общения со Христом, для Его славы. Како вы можете веровати, говорит Спаситель, славу друг от друга приемлюще? (Иоан. 5, 44). И в другом месте: имеяй заповеди Моя и соблюдаяй их, той есть любяй Мя (Иоан. 14, 21).

Нет сомнения, что весьма нетрудно познать заблуждения, переменить свой образ мыслей, оставить одно учение и принять другое: это такая истина, которую подтверждает ежедневный опыт. Позвольте только людям жить так, как они жили прежде; оставьте в своей силе их наклонности и привычки, не касайтесь любимых ими удовольствий, — и вы легко достигнете того, что эти люди сами одобрят, уважат и примут ваши внушения. Но одной ли перемены мыслей требует христианство от своих читателей? Евангелие не есть простая идея или чистая система отвлеченных понятий; его не понимают, когда видят в нем одно умозрение религиозных истин. Оно не только хочет рассеять наши заблуждения и предрассудки, исправить наши погрешности, облагородить наши желания, дать лучшее направление нашей воле: оно хочет быть светом для нашего ума, жизнью для нашего сердца, правилом для всех наших действий; оно одно хочет господствовать в нас, как во внутренней, так и во внешней жизни, во всякое время и во всяком месте, во всех состояниях и отношениях, — во всем и для всего. Евангелие имеет целью преобразовать нас всесовершенно, через обновление нравственного бытия нашего. Все это ты, двусмысленный христианин, хорошо знаешь, — знаешь и, однако ж продолжаешь коснеть в прежней греховной жизни! Ты не один уже раз слышал проповедь Евангелия, внимал святому учению о том великом деле, которое составляет основание христианства, т. е. что всесвятый Бог послал в мир единородного Сына Своего и предал Его на крестную смерть, дабы грешники, уверовавшие в Него и возлюбившие Его всем сердцем, могли примириться чрез Него с вечным Правосудием и наследовать жизнь блаженную. Слыша это, ум твой без труда мог постигнуть и обнять взором те следствия, которые необходимо вытекают из такого учения. Ты, конечно, понял, что, делаясь истинным христианином, должно прервать постыдные связи с миром, отказаться от привязанности к суетным его удовольствиям, презреть все наслаждения, которыми он обольщает наше сердце; — понял, что звание христианина не позволяет гордиться богатством, надме-ваться почестями, кичиться знаменитостью, а, напротив, велит быть снисходительным при всем блеске отличий, смиренным в самом возвышении, малым в величии, нищим среди изобилия, требующим мира сего, яко не требующе (1 Кор. 7, 31); — понял, говорю, что тебе нужно отречься от мира, в котором живет похоть плотская, похоть очес и гордость житейская (1 Иоан. 2, 16), дабы, примирившись во Христе с Богом, не явиться снова врагом Божиим (Иак. 4, 4), Ах, при этой мысли ты трепещешь душой и телом! ты находишься в состоянии, подобно тому, когда готовят человека к болезненному отъятию руки или ноги. Чрезмерная любовь к миру и привязанность к его суетностям не допускают тебя вынести страданий, которые соединяются с внутренним, духовным рождением: и вот причина, почему ты оказываешься ни студен ниже горящ (Апок. 3, 16) в вере Христовой! По крайней мере, сознаем ли мы опасность своего положения; видим ли ту гибель, к которой добровольно приближаемся? — Сердце наше, будучи соблазненным и вместе соблазнителем, обыкновенно старается прикрыть слабость своей веры и найти предлоги к извинению. Оно внушает нам, что безрассудно отказывать себе в удовольствиях, которые так приятны для природы нашей; что служение Богу можно совместить со служением миру; что благоразумная дружба с миром отнюдь не ведет ко вражде против Бога (Иак. 4, 4). Оно заставляет думать, что преувеличивают строгость христианских обязанностей, когда говорят нам: не любите мира, ни яже в мире (1 Иоан. 2, 15). Рассудите, какая же тут вера, если не подобная той, какую обнаружил в себе Агриппа? Проповедник Божественных истин! Ты уверил меня, но не совсем; я соглашаюсь, но не вполне. Еще немного убеждений, немного доводов, — и твоя вера будет моею! — Нет, ты обманываешься, ты гораздо далее от христианства, нежели как думаешь: холодная уверенность ума, без совершенной покорности сердца, не есть еще вера; тебе нужны теперь не доказательства, а твердая и решительная воля; ты не хочешь пожертвовать любовью к миру, дабы всецело сделаться христианином. Ибо, если бы ты чувствовал важность спасения, если бы Евангельское учение произвело в тебе глубокое и неизгладимое впечатление; если бы в глазах твоих вечность значила более, нежели время, — небо более, нежели земля, — Бог более, нежели мир; то в душе твоей нашлось бы довольно силы, дабы, по примеру апостола, от всего отказаться и все почитать пометом, чтобы приобресть Христа. (Филип. 3, 8). Кто любит свет, идет ко свету, а кто любит тьму, тот хочет и жить в облежащей его тьме! Пагубны для нас страсти в жизни естественной, но еще и того пагубнее в жизни духовной. Справедливо называют их тиранами, которые порабощают душу, оковывают ее крепкими узами, лишают ее всякой доброй деятельности и ослабляют в ней стремление и любовь к истине и благу. Они-то суть такие враги нашей веры, что нет ничего труднее, как одержать над ними победу. Спросите сребролюбца, почему он мало верит Библии? Может быть, он скажет, что Она не представляет ему довольно ясных признаков Божественного происхождения; но в самом деле причиной его маловерия есть страсть к любостяжанию, которое названо в Писании идолослужением (Кол. 3, 5). Спросите этого притяжателя, который пользуется беззаконно усвоенным имуществом, почему он не одобряет христианского учения? Может быть, он станет отвечать вам, что оно не удовлетворяет всем потребностям его разума; а в самом деле гнусная корысть заставляет его искать в нем недостатки, потому что, убедившись в Божественном достоинству сего учения, он не усыпил бы своей совести и должен был бы за отъятое воздать четверицею (Лук. 19, 8). Спросите этого хульника, почему он позволяет себе злые насмешки над Евангельским словом?