Чтение онлайн

Мадам Бланка растроганно вытерла глаза.

Между тем, Мелинда де Гюи рассказал об очаровательной жене де Витри своим подругам, жёнам окрестных баронов. И Окассена стали приглашать на пиры и охоты, нарочно, чтобы посмотреть на красавицу. Постепенно его приняли все, кроме графа де Брешан, и жизнь молодых супругов стал не так мучительно тосклива. Мелинда де Гюи стала близкой подругой Николет. Они ездили друг к другу чуть ли не каждый день и делились всеми секретами.

Глава 12. Ревность

Нотариус Рамонтен прямиком из Гиени отправился в крепость, где служил Бастьен. Они сверили добытые сведения, и в сердце Бастьена засветился луч надежды. Прадед бабки Николетт по отцу, Франсуа де Мальсер, состоял в браке с некоей Бланшфлёр, в девичестве де Витри. Как вычислил Рамонтен, она приходилась Окассену двоюродной прабабкой.

— Но это родство дальше седьмого колена, сказал Рамонтен. — Церковь допускает такие браки. Получается, что они восьмиюродные, то есть, уже не родня друг другу.

Бастьен готов был плакать от отчаяния. Тем не менее, снабдив Рамонтена деньгами, он отправил его в Реймс, к архиепископу для совета по этому щепетильному вопросу. Сам же, проведя в крепости осенний смотр оружия, отправился к Николетт.

Тем временем в Витри разворачивались всё более странные и мрачные события. Сначала у Николетт состоялся разговор с маркизом де Гюи. Он догнал её, когда она возвращалась от Мелинды домой. Ехала одна верхом — на этой части дороги не встречалось ни диких зверей, ни разбойников, поэтому Николетт не брала с собой слуг.

— Мадам де Витри! Подождите, прошу вас! — крикнул Гюи.

Он скакал в сопровождении своего оруженосца, но оставил его шагах в ста позади, и подъехал к Николетт один.

— Что случилось, господин маркиз? — испуганно спросила Николетт. — У Мелинды схватки?

— С ней всё в порядке, — усмехнулся Гюи, ухватившись за повод коня Николетт. — Это я хотел поговорить с вами.

— Слушаю вас, господин маркиз, — удивлённо ответила она.

Гюи посмотрел в лицо Николетт своим единственным глазом, и взгляд его был хитрым и вместе с тем печальным.

— Я не мальчик, мадам де Витри, — быстро проговорил он. — Я намного старше вас и вашего супруга. Молчать о своих чувствах не хочу и не считаю нужным. Тем более, что я в них не сомневаюсь.

— О каких чувствах вы говорите? — настороженно спросила она.

— Я влюбился в вас, крошка. Да что там! Я с ума схожу по вас. Ещё с тех пор, как вы окатили меня водой во время той ссоры. Раньше я полагал, что Мелинда красивее всех женщин во Франции. А теперь понимаю, что вы — прекраснейшая из прекраснейших. И такое сокровище принадлежит мальчишке, грубому щенку, который ничего не смыслит в искусстве любви...

— Довольно, сударь, — сказала Николетт, пытаясь отобрать у него повод. — Я поеду. Вы сами понимаете, что это нехорошо.

— Да ведь вы не любите его! — с жаром воскликнул Гюи. — Он насильно лишил вас счастья. Достоин ли он вашей верности? А я буду боготворить вас. Срублю для вас тысячу голов, добуду тысячу сундуков золота...

— Пустите меня, господин маркиз! — сердито сказала Николетт. — Я не хочу слушать такие недостойные речи.

— Погодите, — вновь притягивая её коня к себе, сказал Гюи. — Два слова. Неужели вы думаете, что этот сопляк Витри способен раскрыть вам настоящее блаженство любви? Я мужчина, я прошёл огонь и воду, и для вас готов разбиться в прах. Доставлю вам райское наслаждение. Поверьте, я это умею!

— Да отпустите же меня!

Николетт ударила его рукояткой плётки по плечу, вырвала поводья и погнала коня во весь опор.

— Ну, берегись, дрянь! — крикнул ей вслед Гюи.

Он был из тех людей, что не признают отказов и поражений. Следовало, наверное, обходиться с ним осторожно и хитро, но Николетт этого просто не умела.

Потянулась череда дождливых, тёмных, отчаянно скучных дней. Дороги размыло, и молодые супруги Витри вновь сиднем сидели дома. Николетт потеряла аппетит, тем более, что и пища была плохая — солонина и репа, ржаная каша да капуста. Окассен не ездил на охоту из-за дождей, поэтому не мог добыть свежего мяса.

— Хочешь, зарежем курицу? — спросил он.

Но Николетт грустно покачала головой. А мадам Бланка тотчас заворчала, что каждая сейчас курица на счету, и надо беречь их, иначе и яиц не будет. Николетт сидела в сырой полутёмной трапезной, пряла, ткала, напевала, и в голосе её звучала смертельная тоска.

Она ждала Бастьена. День и ночь думала о нём, молилась, чтобы Бог послал им удачу. И сама понимала, что молитвы не будут приняты — нельзя просить о грехе. Надежда почти оставила её. И особенно страшно было подсчитывать срок прихода «больных дней». В последний раз они были четыре воскресенья назад. Если не начнутся со дня на день, значит, конец всему.

Николетт пила горячее молоко с мёдом, чтобы сосуды расширились поскорее. Грудь у неё нестерпимо болела, от прикосновений Окассена к горлу подступала тошнота. Николетт понимала, что все признаки неблагоприятны, и разум её мутился от ужаса.

— Пожалей меня, Господи! Спаси, святая дева! — шептала она, склоняясь над ткацким станом.

Окассен в эти тяжёлые дни был сам не свой. Николетт заметила, что с ним творится что-то неладное, когда он вдруг сбежал по лестнице сверху и бросился к огню. Руки у него дрожали, рот был перекошен. Мрачная осенняя темнота пугала его до полусмерти.

Он боялся один подниматься в спальню, выходить во двор после наступления сумерек. Везде, где в углах старого дома клубился полумрак, Окассену чудились кошмары —призраки, рогатые тени, мохнатые руки. Потом он сказал Николетт, что видел в кухне чужого мужика в лохмотьях. Очевидно, в дом забрался разбойник.

— Если поймаю его, зарублю на месте! Я знаю, его подослали, чтобы навести на меня порчу, — говорил он с полной уверенностью в правдивости своих слов.

Николетт, погружённая в собственные переживания, не хотела даже думать о его страхах. Но странное поведение Окассена поневоле тревожило её. Раньше кошмары приходили к нему только по ночам, и она легко успокаивала его ласковыми словами или сказкой. А теперь он и днём шарахается от каждой тени. И эти дурацкие выдумки о разбойнике и порче! Несколько раз она вместе с Окассеном обыскивала все углы и ниши на кухне, потом с факелом в руке выходила во двор под дождь.

— Ну, сам видишь, тут никого нет!

Потом она застала Окассена прячущимся у дверей кухни, он стоял, держа наготове боевой топор, оставшийся ещё от его деда.

— Бог с тобой, да ведь там пусто! Кого ты караулишь? — раздражённо воскликнула она. — В конце концов, ты убьёшь кого-нибудь из слуг из-за своего бреда!

— Ты что, считаешь меня чокнутым? — заорал он. — По-твоему, я выдумываю?

И влепил ей пощёчину. Николетт расплакалась и ушла в спальню. Он пришёл следом и заговорил умоляющим голосом: