Счастливчик
Шрифт:
Николетт в тревоге обернулась. Дорога и впереди, и позади была пуста. По времени Окассен не хватится её час, а то и дольше. За это время они успеют унестись очень далеко!
— Помоги нам, пресвятая дева! — прошептала Николетт, забыв, что о грешных делах нельзя молиться.
Она взяла горячую руку Бастьена и прижала к губам. Сердце безумно колотилось, но её нисколько не мутило. Впервые с начала беременности Николетт чувствовала себя так хорошо.
Но едва выехав за околицу, они услышали сзади топот копыт. Николетт обернулась и увидела четверых всадников. На первом развевался бурый плащ, который она сама сшила по осени. Окассен!
— У него мало людей! — закричал Шалон. — И лошади плохие. Мы оторвёмся!
Они, действительно, оторвались почти на половину лье. Скоро будет мост через реку, лихорадочно соображала Николетт. Надо проехать его и поджечь. Пока они найдут брод, мы скроемся в лесу... Но тут прямо в лоб Бастьену из-за каменного креста вылетели восемь всадников. Первым скакал Гюи с мечом наготове.
— Ах, чёрт! — в гневе выкрикнул Бастьен. — Засада!
Он рванул меч из ножен, но Николетт остановила его руку. Не сможет он биться в полную силу, когда она сидит впереди него, а стоит ей спрыгнуть — молодчики Гюи мгновенно перехватят её. И Окассен вот-вот будет здесь. Засаду и погоню готовили заранее, чтобы погубить Бастьена. Она не хотела увидеть самое худшее — его кровь на заснеженной дороге.
— Отпусти меня, милый. Я должна сойти, — тихо сказала она.
Она сама соскользнула с коня и пошла навстречу Окассену. Бастьен смотрел ей вслед, и его руки дрожали, точно с похмелья, во лбу пульсировала боль. Он бросил меч на дорогу перед Гюи. Ему уже всё было безразлично.
Окассен вёз её до дома, не говоря ни слова. Их встретили плачущие домочадцы — мадам Бланка и Жилонна рыдали в голос, Урсула тихо скулила, сжавшись в комок на полу.
«Наверное, он избил её», — с жалостью подумала Николетт. Что будет с ней самой, она не хотела даже представлять. Перед глазами стояло только лицо Бастьена.
— Что ж ты творишь, бессовестная! — закричала мадам Бланка. — Бога не боишься, ведь ты беременная!
— Не надо, матушка, — мрачно сказал Окассен. — Она не виновата. Это всё кузен, чтоб ему в аду сгореть, проклятому!
Николетт обернулась и влепила ему пощёчину — впервые в жизни. И он не ударил её в ответ. Зато ночью молча прижал к подушкам и подмял под себя. Николетт не сопротивлялась. Только повторяла, задыхаясь:
— Хоть бы мне умереть, господи! Пошли мне избавление!
Суд над Бастьеном состоялся через неделю. Граф де Брешан с огромной неохотой занимался этим преступлением. Он очень любил Бастьена, сам рекомендовал его когда-то на место начальника охраны в герцогской крепости. Но не клицу было графу потворствовать нарушению закона.
За кражу чужой жены полагалось пожизненное заключение. Граф заменил его на десять лет тюрьмы. Услышав приговор, Бастьен застыл, согнувшись, как старик. Глаза его помертвели, он не видел перед собой ничего, кроме свинцового тумана.
Окассен вернулся с суда и рассказал обо всём матери. На жену, сидевшую здесь же, в трапезной, он старался не смотреть. Услышав страшную весть, Николетт вскочила и рухнула на пол. Из горла её вырывался нечеловеческий вой, всё тело сотрясали жуткие судороги. Она так билась, что женщины боялись подойти к ней. Лишь Урсула подползла и плеснула в лицо Николетт водой.
— Пойдём, я отведу тебя в кровать, — тихо попросила она. — Пойдём, подружка моя бедная...
Когда они ушли, мадам Бланка раскричалась на сына.
— Что ты наделал, сын! Ведь Себастьен — мой племянник. Что я теперь скажу брату? Он вытащил нас из нищеты своими деньгами, а мы так ему отплатили!
Тут сверху вновь понеслись дикие вопли Николетт. Не выдержав этого двойного напора, Окассен вышел из себя.
— По-твоему, я должен был отдать ему свою жену, так что ли?
— Да на что она тебе сдалась, ведь ты знал, что она любит Себастьена!
— Она моя! — исступлённо заорал Окассен. — И будет моей, или я повешусь, как она хотела сделать!
Он выскочил во двор, под косой дождь со снегом. По лицу его катились горячие слёзы.
Николетт кричала, пока не сорвала голос. Потом Урсула как-то ухитрилась напоить её успокоительным отваром, и Николетт заснула.
Соучастники Бастьена были приговорены лишь к денежному штрафу, а прислугу и вовсе отпустили без всякого наказания. Слуги Бастьена, Лайош и Миклош, явились к Ролану де Суэз и сообщили, что отправятся в Венгрию, чтобы привезти деньги на выкуп.
— Ведь за хороший выкуп граф отпустит нашего господина, не так ли? — спросил Лайош.
— Конечно. Так всегда делается, — согласился барон.
Он был рад, что нашлось такое решение, потому что в душе сочувствовал племяннику гораздо больше, чем Окассену де Витри.
— Поезжайте, ребята. Я не могу дать вам много средств на дорогу, но...
— Оружие и кони у нас добрые, господин барон, а уж пропитание мы себе добудем, не беспокойтесь! — ухмыльнулся Лайош.
Рожи у венгров были поистине разбойничьи, поэтому Ролан уверился, что они благополучно доберутся до родины. Чужих при этом разговоре не присутствовало, но позже Альом рассказал кое-кому из гостей. Среди них был и маркиз де Гюи, изобразивший на своей плутовской роже полнейшее сочувствие. Сразу после этого разговора Гюи оседлал коня и в одиночку, даже без своего верного оруженосца, поскакал в Витри.
Окассен был в отвратительнейшем настроении. Мать не разговаривала с ним, Николетт ходила по дому, как тень — бледная, безмолвная. Гюи поводил носом, пощёлкал языком:
— Да, обстановка у вас тут, как на похоронах. Давайте утопим печали в вине, друг мой!
Они пили вдвоём и на чём свет стоит ругали Бастьена. Гюи подзуживал и подливал Окассену кубок за кубком, а сам пил очень умеренно — выжидал. Потом, притворившись, что идёт по нужде, заскочил в кухню, где Николетт тушила мясо к ужину.
— Хотите, чтобы ваш милый вышел из тюрьмы уже завтра и благополучно уехал к себе на родину? — вкрадчиво спросил он.
Николетт сразу поняла. Глаза её остекленели, губы едва шевелились, когда она спросила:
— Что я должна сделать?
Гюи быстро вытащил из кошелька маленькую склянку с мутной жидкостью.
— Отличное снотворное средство, быка свалит, не то, что вашего засранца. Я подолью ему пару капель в вино. И сам притворюсь, что пьян в стельку. Останусь ночевать тут внизу... а вы спуститесь ко мне.