Счастливые слезы Марианны
Шрифт:
Выйдя на Малекон, они уселись на парапет. Блас смотрел на волны, которые лениво разбивались об огромные камни, на детвору, забрасывающую леску в океан, и вспоминал свое гаванское детство…
— Так кто же он? — спросил Блас у Дульсе Марии.
— Думаю, он из тех, кто темными махинациями на континенте добывает деньги нашим седобородым вождям, чтобы они могли подольше удержаться у власти…
— Какими именно махинациями? — «наивно» спросил Блас.
— Не знаю… Торговлей оружием, наркотиками…
— Почему ты мне выкладываешь эти тайны…
— Ты спросил…
— А может быть, я не тот, за кого ты меня принимаешь…
— Откуда ты знаешь, за кого я тебя принимаю? — сказала она печально, прижавшись к его плечу. Он с замиранием сердца почувствовал, как дивно пахнут ее волосы.
— За кого же?
— Ты… кубинец? — спросила она, глядя на него снизу вверх.
За два часа до спектакля Блас и Дульсе Мария приехали на кладбище «Колон».
Город мертвых, тесно уставленный беломраморными склепами и крестами, производил внушительное впечатление. Своего мрамора на острове всегда было в избытке, фантазия скульпторов минувших веков и этого столетия сделала кладбище «Колон» одним из красивейших в мире.
— Я читала в одном научном журнале, — сказала Дульсе Мария, — что удержание огромного количества мертвых на кладбищах, уменьшает количество природного фосфора, который люди накапливают в своих костях… Поэтому не кажется смешным желание передовых людей кремировать их, рассеивая прах по земле…
— На таком кладбище понимаешь, — сказал Блас, оглядывая теряющиеся вдалеке беломраморные обиталища мертвых, — что Куба богатая страна.
— Она действительно богатая, только не везло ей с правителями, как бы они себя ни называли…
— Дульсе Мария, если бы у тебя были деньги, много денег, что бы ты сделала для острова?
— Спрятала бы их до лучших времен…
— А тогда?
— Устроила бы для всех наших детей кругосветное путешествие, чтобы они поняли, какая скудная и печальная у них жизнь здесь… Чтобы возненавидели эту душную тропическую казарму, в которой они живут, отрезанные от всего мира…
Блас обнял ее, несколько минут они шли молча. На глазах у нее были слезы.
— Многим детям у нас матери дают, отправляя их в школу, лишь чуть подслащенную воду… И это на сахарном-то острове!
Блас еще крепче прижал девушку к себе… Наконец Блас остановился. И указал на скромную мраморную плиту, на которой была выбита надпись:
«Мария Эскаланте
(1925–1964)
Мир праху твоему.
Любящий сын Алехандро».
— Ты… Алехандро? — тихо спросила Дульсе Мария.
Глава 20
Марианна вошла вслед за Джеймсом в танцевальный салон «Эль Сапатео» с опаской.
Перипетии ее непростых отношений с Луисом Альберто заставляли ее быть осторожной при каждом появлении на людях без него. В людных местах всегда найдется недоброжелатель с неуемной фантазией, злым сердцем и длинным языком.
Впрочем, она вольна делать то, что считает нужным. Единственным арбитром между ней и Луисом Альберто может быть только ее совесть.
Сколько раз она с горечью видела, Как никакие резоны и доказательства не принимались в расчет его охваченным ревностью разумом. Только совесть была ей утешением в тяжелые дни, недели и годы их размолвок.
Сейчас она потешалась над собой, над своим согласием посетить это «злачное место».
Один раз в юности она была на танцах, куда ее пригласил кузен Диего Авилла, писаный красавец, полагавший, что она поддастся его мускулистым домогательствам, а позднее решивший завоевать вместе с ее сердцем и… ее ранчо.
Она вспомнила, как неумело перебирала ногами, и Диего, немного приподняв ее над полом, стал плясать с ней, как с куклой.
Она сказала Джеймсу, что предпочла бы осмотреться, и он пригласил ее за столик, заказав два бокала вина, оливки и шкварки-«чичарронес».
В танцевальном круге она увидела Кармен в объятьях высокого худого парня, пригибавшегося к ней, Кармен помахала Марианне рукой, и ей стало легче оттого, что рядом находится знакомая…
Джеймс пользовался успехом — к столику то и дело подлетали девушки, для каждой из которых у Джеймса находилось небрежное, восторженное или нежное словцо.
На невысокой эстраде расположился оркестр, довольно складно исполнявший «дансон». Несколько пар размеренно следовали каденциям этого сдержанно-жаркого танца.
Джеймс попросил у Марианны разрешение ненадолго покинуть ее — он пошел танцевать с миловидной высокой блондинкой в коротком платье с пышными оборками. Со стороны Джеймс походил на штатного танцора, которых нанимают в салоны для услады пожилых одиноких посетительниц.
Марианна с улыбкой наблюдала за танцующими.
Один из кавалеров, сухощавый старик лет семидесяти, мог бы послужить иллюстрацией для книги о танцах в провинции: редкие набриолиненные волосы, тонкие усики, темные очки, белый костюм из тропикаля, коричневый галстук и такого же цвета платочек в кармашке пиджака, двухцветные — коричнево-белые — штиблеты, большой золотой перстень, золотые запонки и толстый золотой брелок на запястье.
Ладонь дамы повернута кверху, словно она гордо несет поднос, но вместо подноса на ее ладонь опирается левая рука кавалера, а правая — деликатно, но с необходимым усилием держит даму за талию. Откинутые назад плечи кавалера позволяют ему вминаться ниже пояса в соответствующее место партнерши, застенчивость или любопытство которой определяют степень отодвинутости ее от опасного казуса…
За столик к Марианне со своим бокалом подсела коротко остриженная рыжая толстушка лет сорока пяти в черном пиджаке поверх джинсового комбинезона, с белой сумочкой под мышкой. Восторженная, будто приклеенная улыбка на ее лице свидетельствовала о безграничной печали ее одиночества.
— Вы первый раз у нас в салоне? — дружелюбно спросила она.
— Да.
— Меня зовут Селия.
— А меня Марианна.
— По выговору вы здешняя, но только я вас раньше у нас в Сан-Мигеле не видела.
— Я живу в Мехико. А здесь у меня ранчо.
— Какое?
— Ранчо Вильяреаль…
— Так ты Марианна! Тебя не узнать! Какая элегантная! Ты меня, наверно, не помнишь?
— Селия, лицо твое мне знакомо… Но, знаешь, один мой друг говорил в таких случаях: лицо отлущилось от имени! Где-то друг друга видели, а вспомнить не можем…