Чтение онлайн

– Но... однако... она пгехогошенькая! Кгасота холодная, но пгонзительная, как у Софи Логен в молодости!

Софи! Это имя ударило в висках и пульсом отдалось в запястьях так, что Григорий Иакович вздрогнул. Когда ему исполнилось двадцать лет и четыре месяца, он собрался просить девушку по имени Софи стать его женой. Такое было с ним первый и единственный раз в жизни.

"Должно быть, и Софи теперь бабушка. Красивая, молодая... бабушка",- с грустной улыбкой подумал он, наливая коньяк на дно стеклянных тюльпанов.

Циля Лейбовна, встретив благоухание над бокалом, глубоко вдохнула, как непроизвольно делает всякий, касаясь живого букета. И на выдохе произнесла:

– Чегнослив, свежие абгикосы, апельсин... а ещё в нём веточка ванили.

Коснувшись напитка губами, она добавила:

– И шоколад, и вяленые ггуши... Давай, Гйиша, чокнемся за Клагиссу Гузеевну!

Повернувшись к телевизору, она поднесла бокал к губам теледивы, и дрогнувшим голосом прошептала:

– Вэ-элоИм эварЭх-хА вэ-эшморЭха (Да благословит тебя Господь и сохранит)!

Потом дзынькнула бокалом о бокал сына и добавила:

– И за её пегедачу, котогая таки дагит нам добгые чувства!

Она ещё раз коснулась уголка глаза кухонным полотенцем и отпила глоток.

– Вкус неповтогимый! Пгекгасный коньяк. Гйиша, а как он называется? А то я без очков.

Обращаясь к сыну полу-аутисту, тётя Циля нарочно забывала, что разговаривает сама с собой. А Григорий Иакович в это мгновенье был далеко, в своей шестнадцатой или семнадцатой весне в этом мире под Солнцем. Он сейчас шёл с отцом - живым и совсем ещё не старым - мимо памятника Суворову, через сквер, густо расцветший сиренью, и остановился скрошить остаток булочки с изюмом воробьям и сизым голубям. Отцу захотелось минуту отдохнуть, он присел на лавку, потирая середину груди ладонью. Тогда Гриша спросил отца, как они познакомились с мамой. Эта история оказалось забавной: мама с подружкой пошли за магазинными котлетами в Елисеевский гастроном и встали в длинную очередь, начинавшуюся за углом на улице, потому что ничего мясного больше нигде в государстве не продавалось. Гастроном закрылся на обед, и они, химическим карандашом записав на ладошках номер очереди, отбежали к подружкиной тётке, жившей в соседнем переулке. У тётки был сын, а к сыну зашёл однокурсник, которым оказался Яша Нерельман. И Яша с Цилей влюбились друг в друга с первого взгляда, как Ромео и Джульетта, и не могли больше ни на миг расстаться.

Поднимаясь тогда с лавочки, отец сказал:

– Если девушка, переходя с тобой улицу, отпускает твою руку, или иногда начинает отходить, играя в пустяковые обидки, или изобретает заморочки с приличиями, или пишет тебе в блокноте "Ты подожди, пройдут дожди" - она не твоя Джульетта. А ещё встречается такая, которая своим умишком, уже кажущимся ей титаническим, полагает про себя, что сманипулирует и тобой, и всеми на свете: "Вот, я хитренькая лисичка, я сделаю так, потом так, а потом, вот так". Это девушка-математик. Не таскайся за ней, не трезвонь ей, не добивайся её благосклонности. Она чья-то, но не твоя. Посмотри, сынок, старый фильм "Ромео и Джульетта", и ты поймёшь, о чём я. В общем, если видишь: не Джульетта - не женись. А главное, постарайся не спутать со своей Джульеттой какую-нибудь ш... швабру, у которой ты не первый и, точно, не последний...

– Наскоко я понимаю по-фганцузски, - тётя Циля уже нашла очки, поднесла бутылку к свету и, дважды задев носом этикетку, заключила: - таки тут написано "Эдуагд Тгетий". Стганно! У фганцузов, газве был такой коголь?! Ah, bon!

Григорий Иакович не слышал. Простившись с отцом в воспоминании, он уносился сейчас далеко во времени.

Тогда он перешёл на третий курс института, и учился жить один в непривычной пустоте комнат, пустоте кухни. Мать по необходимости уехала в Одессу - ухаживать за своей разболевшейся сестрой. Чтобы Гриша не загнулся от голода, тётя Циля, прямо в день отъезда, научила его варить кошерный бульон из курочки.

Месяцы вынужденного уединения вовсе не мучили одиночеством - голос Безмолвия ни на час не прекращал услаждать его слух музыкой формул. Однажды в середине ноября Гриша возился на кухне с размороженной курицей. Он отрезал и выбросил её хвост, залил тушку водой из-под крана, довёл до кипения, воду с накипью слил до капли, кастрюлю отмыл дочиста, курицу хорошенько ополоснул, налил талой воды из графина, бросил одну целую луковку и одну очищенную морковку, и только успел поставить кастрюльку снова на огонь, как в дверь позвонили. На пороге был его дружбан Бобрик.

– Хелло, ботан! Как твой матан?

С матанализом у Гриши было всё пучком, а "ботаником" Гриша никогда не был - и не потому, что в жизни не носил очки, а потому, что ни ярко выраженная интровертность, ни склонность к аутизму - ещё не аутизм, и уж совсем не "ботанизм". И Бобрик это знал.

– Гринь, ты чё, забыл?! Сегодня в школе вечер встреч? Я тоже забыл, мне Катька напомнила.

С их общей одноклассницей Катей у Бобрика, с девятого класса, то затухая, то вспыхивая, тянулся школьный роман, с перерывами - сначала на катину новую, уже институтскую любовь с беременностью, потом - на оформленное, а затем расторгнутое замужество. К двадцати годам Катя успела и дитя родить, и разведёнкой стать.

– Чё за бодяга в котле?!
– принюхался Бобрик к кошерной курочке.
– А чё, мать твоя, где?! Уехала?! Ништяк! Кончай эту канитель! Потом доваришь. Одевайся по-бырому!

На трамвае они додренчали до школы минут за пятнадцать. В школьном дворе, присыпанном ноябрьским снежком, встретили закутанных в шубки одноклассниц - Катю и Софи, и Бобрик сходу пригласил их на самый горячий и самый вкусный куриный супчик в мире. И на школьный вечер встреч никто уже не пошёл. Для Гриши это был сюрприз. К тому же, девушки жаловали в гости к нему домой впервые!

И Софи... Она была особенная! По-правде сказать, она была красивее всех девчонок их класса. Только красота её была утончённа, величественна, и оттого непостижима для мелюзги. Ещё Софи была умнее всех, и она доказала это тем, что, единственная поступила одновременно в два вуза, и училась в обоих успешно.

Сейчас Гриша, из-под своих длинных пушистых ресниц, незаметно любовался расцветшей красотой Софи... А ещё ему надо было сообразить по дороге, чем угощать - чёртова курица, едва доведённая до кипения, теперь уже в новой - талой воде, плавала отрезанным хвостом вверх, и на роль основного блюда тянула с трудом.

В трамвае Катя спросила:

– Кого-нибудь Алиска на свадьбу приглашала?

– Уж, Замуж, Невтерпёж?
– усмехнулся Бобрик.

И все заржали, глядя на Катю, потому что Катя так спешила жить, что далеко перегнала одноклассницу Алису, не только побывав замужем за мальчишкой-однокурсником, но родила в восемнадцать, а в девятнадцать успела развестись. Сегодня она, уговорив мать отпустить на вечерок, набрала незабвенный номер Бобрика и выпорхнула на волюшку от груды пелёнок-распашонок.

– В этом году нам стукнул двадцатник!
– глубокомысленно и сакраментально изрекла Катя.

– Ёхарный бабай!
– жалобно и иронично вздохнул Бобрик.

– Нет, ты понимаешь, что значит эта дата?!
– строго спросила Катя.

Бобрик всхлипнул, закрыл глаза, скрестил руки на груди и, изображая умирающего, театрально проскулил:

– Проща-ай, мо-олодость!

– Двадцатник означает...
– Катя не могла больше удерживать серьёзную мину: - ...означает "Прощай, юность!" и-и-и... "ЗДРАВСТВУЙ, МОЛОДОСТЬ!"