Чтение онлайн

Какая утончённая изысканная красота! Он любовался, любовался ей. Стихи! Захотелось читать стихи:

Так Пушкин влюблялся, должно быть,

так Гейне, наверно, любил...

Что она говорила, он не слышал. Он наслаждался её красотой, и красотой её голоса. "Она прекрасна! Какой благородный взгляд! Благородный изгиб шеи! Благородная улыбка! Как она говорит! Как держит себя! Она так молода... и она - воплощение благородства! Подлинная принцесса крови! Вот, совершенство! Господи, Ты явил сейчас тончайшее из Твоих нынешних творений! СЛАВА ТЕБЕ!"

Астральное сердце Григория Иаковича расширилось уже за пределы кухни, и стало больше многоэтажного дома, выше облаков, дальше орбиты Луны, затем - орбиты Плутона, и превысило размеры солнечной системы.

Григорий Иакович улыбался. "Она так серьёзно говорит... и порождает улыбку! Жаль, я не стал художником или скульптором! Произведение я назвал бы "Рождающая улыбку".

В аидише копф - голове Григория Иаковича неожиданно зазвучал огненный испанский мотив, и Нерельман ощутил себя рыцарем - идальго, но отнюдь не печального, а наоборот - брутального образа. Прекрасный лик его благородной Дамы Сердца отныне был на знамёнах его души. Не было теперь прежнего Григория Иаковича - душа его изменилась, и жизнь изменилась. Он не хотел лететь ни в какую командировку, ни в какую Сочисиму. Он видел себя взапрыгнувшим в седло боевого коня, галопом несущегося по ночным улицам промозглой столицы. Он видел себя влетающим в здание телецентра, сквозь разнесённый копытами вдребезги пролом в стеклянной витрине, преодолевающим вскачь лестничные марши, и, наконец, врывающимся в студию изумлённой Клариссы Гузеевны, где забилась под стол мокрая от испуга Мимоза Сябитовна. И стихи! Стихи!

Преграды влюбленному нету:

смущенье и робость - вранье!

На всех перекрестках планеты

напишет он имя ее...

И самому захотелось писать стихи... но тут зазвонил телефон. Циля Лейбовна взяла трубку. На лице её отразилась тревога:

– Гйиша, это шофёг! Он таки ждёт внизу! За тобой уже с габоты пгислали авто, а ты мне молчишь?!

"Да, - вздохнул Григорий Иакович, - завтра демонстрация сверхвозможностей квадронного моллайдера Первому лицу со свитой. Особый отдел переименованного КГБ, законспирированный в Фонде имени Скулкиной под профсоюз лифтёров, контролирует сейчас каждый мой шаг, до сантиметра. Вот, прислали машину..."

Времени писать стихи не осталось. И телекамеры, увы, больше не показывали высшее из ныне живущих творений Создателя. В шоу "Давай-ка женимся" приблизился момент истины.

– Антон, вы уже выбрали, к кому пойдёте?
– спросила Кларисса Гузеевна.

Телевизионный жених зажмурился и выдохнул:

– А новая астролог... замужем?

Телекамеры вернулись! Прекрасная астгологиня встрепенулась:

– Да, уже пятнадцать лет замужем. Мой муж - моя судьба.

– А чё-о-ж ты каальцо не носишь, женихов нам смущааешь!
– упрекнула Мимоза Сябитовна.

Астральное аидише харц - сердце Нерельмана, растянувшееся, было, до бесконечности, лопнуло. Сердца не стало - на его месте образовалась полная боли и космического страдания Чёрная дыра, начавшая искривлять в спираль времена и пространства.

А на экране ящика готовилась кульминация - сейчас на сцене студии откроются "Врата рая", и жених выйдет за руку с одной из трёх невест. Телезрители, как всегда, затаив дыхание, пребывали в неведении, и одна только тётя Циля точно знала заранее, которую из претенденток выберут:

– Девушка-математик, девушка-философ, девушка-дипломат... Всё чепуха! Всегда выбегут ту, у котогой попа шиге!

И вот, финал: "Врата рая" открываются, и-и-и... жених Антон стоит один - растерянный и потерянный: его сегодняшняя избранница - одна из трёх телевизионных невест - выйти с ним отказалась.

Сияющая хозяйка шоу взбегает по ступенькам на сцену:

– Сегодня у нас нет пары. Зато, как всегда, есть две новости. Первая: все девушки хотят секса. И вторая: не все, Антон, девушки хотят секса именно с вами.

Тётя Циля издаёт победный клич:

– У-ЛЮ-ЛЮ! Пгиходят петухи, пгиходят кугы и, от "большого" таки ума, пегед миллиагдом глаз сами себя ощипывают, а в конце пегедачи стоят, ощипанные, как уже идиёты!

Хозяйка шоу стала прощаться:

– С вами была я, Кларисса Гузеевна, и программа "Давай-ка, женимся". Удачи!

– ПОДОЖДИТЕ!!!
– закричал жених Антон.
– Я хотел признаться: Я НЕ АНТОН!

– А кто?
– едва не зевнув, устало спросила Кларисса Гузеевна. И вполголоса напомнила тележениху: - Мы в прямом эфире!

– Я хочу признаться, что я... Что вы...

Расслышать, что сказал жених Антон дальше, ни Циля Лейбовна, ни Григорий Иакович не смогли, потому что за окном их кухни послышались громкие крики и шум толпы со стороны подъезда их дома:

– ГЕНИЙ УДОБРЕНИЙ! ЗАБЕРИ НОБЕЛЕВСКИЕ БАБКИ!

Это были пикетчики-манифестанты, возмущённые отказом Григория Иаковича от премии. Такое происходило под окнами каждый день. Вот и сейчас они размахивали плакатами:

ЗАБЕРИ ПРЕМИЮ

И РАЗДАЙ НАМ!

На других плакатах было в том же духе: дай, отдай, одень, обуй, накорми, или просто:

ТЕБЕ НЕ НАДО,

А НАМ ПОЙДЁТ

Метрах в двадцати от них, тихо сжигая казённый бензин, урчала на холостом ходу полицейская машина с надписью "ППС", из которой за демонстрантами вполглаза наблюдала сонная парочка свинорылых, как близнецы, стражей порядка. Манифестанты же знали, чего требовали: ради Нерельмана шведское королевство, в исключительном поряке, изменило завещание Альфреда Нобеля, чтобы единственный раз в истории присудить Нобелевскую премию математику! А Григорий Иакович возьми, да откажись её принимать. Его просили прокомментировать отказ, а он скромно, но категорично, тоном легендарного лётчика Маресьева отвечал: "Я же дурдонский гуманоид!"

Нерельман покинул кухню с образом прекрасной возлюбленной перед своим мысленным взором. "Она никогда обо мне не узнает!
– поклялся он в своей душе. И добавил: - У меня теперь есть Дама Сердца!" Словно желая опоздать на самолёт, он спокойно прошёл в комнату, где не было слышно выкриков и речёвок пикетчиков, поставил на аудиопроигрыватель 9-ю симфонию Бетховена, нашёл "Оду к радости", включил и слушал, закрыв глаза. Едва музыка стихла, Григорий Иакович заулыбался, коснулся лбом портрета любимого композитора, взял сумку на ремне и вышел в коридор.

17. Какосмия

Путтипут требовал от начальника переименованного КГБ ответа о предсказанном Нострадамусом возрождении французского короля д"Ангумуа:

– ГДЕ ОН МОГ ВОЗРОДИТЬСЯ?!

– Во Франции, Вадим Вадимыч! В городе Коньяк!

На этом слове Путтипута скривило так, будто он заглотил живого клопа. Захлопнув досье, он отшвырнул папку, и она, скользнув по столу, пролетела, как планер, и шмякнулась об пол. Путтипут хлопнул себя рукой по заднему карману, где был пистолет. При слове "коньяк" Путтипут всегда хвастался за пистолет. Причина этому возникла давно, можно сказать, в отрочестве, в день, когда он постиг значение слова "оптимист" из анекдота про поручика Ржевского. Узнав, что ненавистного корнета Азарова наградили крестом, поручик Ржевский заметил: "Я оптимист. Когда жизнь преподносит мне клопа, я делаю из него коньяк". С этими словами поручик заманил недруга на конюшню и сделал там из корнета сначала кларнет, затем тромбон, потом саксофон и, наконец, гондон.