Чтение онлайн

Потомакская армия, недалеко от Фолмута, штат Вирджиния, понедельник, 24-е ноября

Все еще на северном берегу Раппаханнока! На высоких мысах, на три мили вдоль берега, 24 наши пушки угрожающе направлены на врага. В оврагах позади них — еще более сотни ждут, когда их расставят по их местам.

На холмах южного берега — на расстоянии от тысячи до пяти тысяч ярдов, им противостоят пушки мятежников. Еще несколько мрачно выглядывают их амбразур наспех возведенных земляных укреплений. Некоторые из них выглядывают из-за вала, некоторые в кустарниках — их почти не видно. Мы уже насчитали 18, но во время канонады станет ясно, сколько их там всего.

Перед пушками нашего правого фланга, но далеко внизу и за ними, старинный, небольшой и полуразрушенный городок Фолмут словно обнимает изгиб реки. Перед батареями мятежников, на виду обеих сторон — большой и солидный город Фредериксберг с его большими фабриками, высокими колокольнями и кирпичными зданиями, является заманчивой целью для наших орудий. Река, которая течет между ними — хотя Фредериксберг лишь полумиле ниже Фолмута — сейчас настолько узка, что даже мальчик может перебросить через нее камешек.

За нашими батареями и защищающими их холмами стоит пехота Великой дивизии. Корпус генерала Кауча разместился в долине, имеющей форму полумесяца — идеальной формы природный амфитеатр. По вечерам лагеря озарены светом тысяч костров, и с «авансцены» — холм на которой увенчан штаб-квартирой генерала Ховарда, открывается затмевающая всю мировую живопись картина. За батареями мятежников, в густом лесу, их пехота занимает полосу земли протяженностью в пять миль. По ночам мы видим их мерцающие огни, днем — только тонкие струйки дыма над их лагерями.

Все горожане наперебой просят солдат, чтобы уберечь их дома, но очень немногие получили такую помощь. «Я не буду защищать того, — ответил генерал Ховард одному из этих заявителей, — кто не хочет потерять столько, сколько потерял я, защищая Правительство». Вирджинец долго смотрел на пустой рукав мундира генерала — он потерял правую руку в битве у Фэйр-Оукс — а потом ушел — живое воплощение отчаяния.

Потомакская армия, воскресенье, 21-е декабря

Общий настрой армии хорош — гораздо лучше, чем можно было ожидать. Есть немного сожаления о нашей неудаче, заботливое отношение к нашим раненым, печаль по нашим доблестным погибшим, но никакого разочарования и полное отсутствие деморализации.

Во многом это объясняется великолепным руководством всей нашей армией. Люди продолжают надеяться, потому что их не мучает какая-то зависть, или нечто подобное. Никому в голову не приходит сказать: «Если бы эту дивизию не разбили» или «если бы этот полк выполнил свою задачу, мы бы победили». Все единодушно полагают, что каждый солдат каждого подразделения сражался лучше, чем когда-либо раньше, и заявляют, что они — лучшая в мире армия. У нас были победы без заслуг, но это было поражение без позора.

Во многих аспектах — во всех отношениях, за исключением потери жизненно важного стратегического объекта — битва при Фредериксберге была самой прекрасной битвой всей войны. Укладка моста, переправа армии, а после поражения — благополучный отход — все было сделано великолепно — и все это — исключительно благодаря мастерству генерала и героизму его солдат.

А об этих людях — солдатах и офицерах 7-го Мичиганского, 19-го и 20-го Массачусетского и 89-го Нью-Йоркского, которые под дождем безжалостных пуль энергично и с воодушевлением на открытых лодках переправились через реку и разгромили державших в страхе всю нашу армию стрелков — что мы скажем о них? Пусть теперь имя каждого из них будет начертано и сохранено в Списке Чести, пусть Конгресс наградит медалями и лентами каждого из них в знак благодарности Республики всем, кто приложил столько усилий, чтобы защитить ее. К оставшимся в живых, мы, по меньшей мере, должны быть справедливы. Сотни погибших, оставшихся лежать мертвыми на поле боя, мы не можем вознаградить, но Он — тот, «кто не позволяет даже малой птице упасть на землю незамеченной» [143] , позаботится о том, чтобы ни одна капля их драгоценной крови не была напрасной.

Убийство президента Линкольна, в то время, когда эти главы находятся в печати, придает печальный интерес ко всему, что связано с его памятью.

Во время предвыборных дебатов за место в Сенате Соединенных Штатов, между м-ром Линкольном и м-ром Дугласом, вопрос о праве Конгресса отменять рабство на территориях был основным, горячо обсуждаемым вопросом. Канзас был единственным регионом, в котором оно было реализовано, и мы, живущие там, читали эти дебаты с особым интересом.

В Америке никогда до сих пор не было такой битвы интеллектов. Необразованный, более чем любой политик того времени, незнакомый с книгами, Дуглас, получивший прозвище «Маленький Гигант», как никто другой безошибочно чувствовал людей. Тот, кто практически нигде не учился и без подготовки мог справиться с Уэбстером, Сьюардом и Самнером, без сомнения, заслужил этот титул. Он презирал тщательную подготовку речей. Поднявшись после одного из самых витиеватых и заумных выступлений м-ра Самнера, он сказал: «Господин Президент, все это, конечно, красиво и правильно, но мы все прекрасно знаем, что сенатор от Массачусетса целый месяц ежедневно репетировал эту речь перед зеркалом при свете свечи, которую держал его негр!»

Дуглас был над своими современниками — простыми людьми. Линкольн тоже отличался от них, но он являлся воплощением реальности хотя и скромных, но высоких стремлений, всего лучшего, чем они обладали. В Дугласе же было все — как хорошее, так и не очень. Стоя на трибуне, своей плавной речью, разумными доводами и его чудесный голос, который то гремел бурным водопадом, то шептал тихим ветерком, подчинял и завораживал его слушателей.

Непобедимый в своем штате, теперь он нашел достойного соперника. По всей стране люди начали спрашивать об этом «Достойном Эйби Линкольне», о котором ходило столько забавных историй — но в то же время, и о его несокрушимой логике, о его скромности, справедливости и прямоте, вызывавших уважение его политических оппонентов, о том, кто «без исключения» пользовался поддержкой многочисленной оппозиции в штате Иллинойс, от аболициониста Оуэна Лавджойса северных штатов, вплоть до «консервативных» старых вигов египетских графств, все еще веривших в божественную природу Рабства.

Те, кто не был свидетелем этого, никогда не поймут того ужаса, которое охватывал каждого жителя южного Иллинойса при словах «равноправие негров». Республиканские политики поддались ему. И публично, и на страницах своих газет они иногда вполне отчетливо говорили: «Нам нет дела до негров. Мы выступаем за изгнание их нашего штата. Мы выступаем против рабства на наших территориях только потому, что это проклятие для белого человека». М-р Линкольн никогда не опускался до этого уровня. Простым языком, спокойно и примирительным образом он убеждал своих простых слушателей, что в этом вопросе правда, а что вымысел — и что великая Декларация их отцов имела в виду то-то и то-то. И всегда — в чем он был сильнее всех — он так ясно доводил все до всеобщего понимания и настолько осторожно влиял на чувства людей, что его оппоненты сами соглашались, что их прежние вопли — «Аболиционист» и «Негропоклонник» просто глупы и бесполезны.

Его поражение — с весьма небольшим перевесом в количестве голосов — оказалось неявной победой. Дебаты сделали его национальным лидером. Исполнительные комитеты республиканцев других штатов публиковали стенографические отчеты о выступлениях Дугласа и Линкольна, последовательно, по мере их поступления. Они воспроизводили их такими, какими они были — без всяких комментариев, как самый убедительный аргумент в пользу их дела. Трудно вспомнить другого такого человека, столь щедро вознагражденного таким образом, как м-р Линкольн.