Чтение онлайн

Мы обняли тюки в полном согласии с мнением Основы, что — «Хорошее, сочное сено — что может с ним сравниться?» [151]

Осторожность, как лучшая черта доблести, являлась значительной частью моей собственной, и я спрятался внутри. Но два или три раза я все же подскакивал, не в силах удержаться от внезапного желания выйти наружу и осмотреться. Какие огромные языки пламени вырывались их пушечных жерл! Как визжали и выли снаряды! Как они гремели и взрывались, ударяясь о борта барж!

Едва ли в тот момент я мог безмятежно размышлять о чем-либо или предаваться сентиментальным воспоминаниям, но наблюдая за этим зрелищем, в моих ушах звенели стихи Теннисона:

Джуниус с трудом удерживался на ногах, все хотели посмотреть на выстрелы. Но когда совсем недалеко ударил очередной снаряд, он пошатнулся и тяжело рухнул среди тюков сена. Я никакими словами не могу рассказать о том ужасе, который я тогда испытал. Мой язык присох к небу — я был не в силах спросить его, жив ли он. Я не осмеливался тронуть его рукой, боясь, что она коснется его изуродованного тела. Наконец он сам заговорил, и мне стало легче. Он всего лишь поскользнулся и упал.

Каждый раз, после выстрела, в успокаивающей тишине мы слышали — «пуфф! пуфф! пуфф!» — нашей маленькой паровой машины, и, услышав, говорили себе: «Что ж, по крайней мере, с нами все в порядке!»

Теперь мы находились ниже города, пройдя пятимильную полосу батарей. Еще десять минут — и мы в безопасности. Мы уже начали поздравлять друг друга с нашей удачей, когда вдруг все изменилось.

Чудовищный грохот, словно взрыв некоего огромного склада, оборвал наше дыхание и, казалось, потряс землю до самого ее центра. И крик, который я никогда не забуду, хотя он, наверное, длился менее секунды. Это был предсмертный крик нашего капитана, убитого прямо возле штурвала. За небрежную подготовку экспедиции он заплатил своей жизнью.

Мы продолжали прислушиваться, но дружеский голос буксира замолк. Теперь мы абсолютно беспомощно дрейфовали перед вражескими пушками!

Некоторое время было тихо. А потом с берега донесся пронзительный, громкий и хриплый вопль, знакомый каждому, кто был в сражении, который не имел ничего общего с теми радостными криками, которыми наши люди отмечают какое-нибудь радостное событие. Я много раз слышал мятежников, но этот вопль был особенно громким и полным невероятного ликования.

Заметив, что некоторые из тюков горят, Колберн и я тщательно, надев перчатки, потушили огонь. Но потом, уже покинув наше укрытие, мы поняли, что это была напрасная трата времени.

Этот снаряд поработал поистине, замечательно. Он убил капитана, взорвал котел, а затем перешел в топку, где и взорвался, осыпав обе баржи дождем горящих углей. Он разорвал буксир надвое, его останки камнем пошлина дно. Мы пытались высмотреть его, но он исчез. Кресла, стулья, детали машины поверх деревянных обломков, но самого буксира не было.

Баржи, груженные тюками сухого сена, вспыхнули как трут, и теперь, на корме каждой из них красовались огромные языки пламени, вздымаясь к небесам, озарявшие ночь блеском полуденного солнца.

На самом большом тюке, бледный и озаряемый заревом пожара, стоял Джуниус — открытый всем врагам и в состоянии полной отрешенности. Сперва мне подумалось, что для полной завершенности этой картины не хватает только театрального бинокля. В ответ на мою серьезную просьбу уйти с этого небезопасного места, он ответил, что если говорить о безопасности, то в нынешние времена таких мест почти нет.

Между тем, мы сейчас находились в как никогда жарком месте. Из-за всей этой суматохи я совершенно перестал понимать, где север, а где юг и спросил:

— В каком направлении Виксберг?

— Там, — ответил Джуниус, указывая на дым.

— Мне кажется, он на другом берегу.

— О, нет, подождите немного, и вы увидите вспышку пушечного выстрела.

Сразу же после его слов я увидел даже больше вспышек, чем мне хотелось, и до нас донеслись четыре или пять громовых раскатов.

Колберн и я инстинктивно присели за ближайшими тюками. Через мгновение мы с удивлением заметили, что мы прятались не стой стороны — а прямо перед пушками мятежников. Нашу баржу так часто поворачивало, что мы полностью перестали ориентироваться в пространстве.

Нечасто с человеком случается так, что в течение четверти часа он может увидеть смерть в таком большом количестве форм, какие сейчас представали перед нами — от вражеских снарядов, от ожогов воды взорвавшегося котла, в огне или в воде. Это было довольно неприятно, но не так волнительно, как можно было предположить. Воспоминания поражают меня гораздо глубже, чем связанные с ними события. Я помню, как слушая во время небольшой паузы звук собственного голоса, я спрашивал себя, были ли его тон спокойным и хладнокровным. Я, полагаю, что нет.

— Похоже, нам придется сдаться! — воскликнул один ошпаренный несчастный.

— Сдаться? Черта с два! — рявкнул Колберн. — Мы будем сражаться!

Это было очень славное заявление нашего храброго соратника, но наши боевые возможности, мягко говоря, в тот момент оставляли желать лучшего.

Мои товарищи усердно помогали всем раненым и ошпаренным — они вытаскивали их из воды и осторожно укладывали на тюки. Оставаясь там, мы могли бы все потерять и ничего не выиграть, посему я предложил:

— Я думаю, нам надо уходить.

— Да, — ответили мои друзья, — но чуть позже.

Вскоре я повторил это предложение, а они повторили ответ. На церемонии времени не было. Я прыгнул в реку — с 12-ти или 15-ти футов. Они кинули мне тюк сена. Забравшись на него, я обнаружил, что тюк — удивительно удобное средство навигации. Наконец, освободившись от мучительного страха быть пораженным каким-нибудь случайным осколком, теперь я почувствовал, что если в меня вообще попадут, то это будет единственный и окончательный выстрел. От этой мысли мне стало намного легче.