Чтение онлайн

В Канзасе его речи приобрели неслыханную популярность — о них говорили все и повсюду. Молодые юристы, врачи и другие политики, обретшие здесь свою новую родину, цитировали его доводы в своих публичных выступлениях и воспринимали его как образец своей политической веры.

В конце осени 1859 года он посетил Территорию — в первый и последний раз. Чтобы увидеть и послушать его, с конгрессменом Маркусом Дж. Парроттом, А. Картером Уайлдером, впоследствии членом Палаты представителей и журналистом Генри Виллардом я отправился в Трой в графство Донифан. Красочным языком жителей пограничья, Трой был «городком» — возможно, даже, городом. Но, имея лишь обшарпанный корт-хауз, таверну и несколько хибар, он являлся городом только для того, кто искренне верил в это. Было очень холодно. Бурный ветер прерий сотрясал эти немыслимые постройки и, словно нож, терзал лица путешественников. Мистер Уайлдер очень замерз по дороге туда, а м-р Линкольн прибыл закутанный в бизоньи шкуры.

На небольшом дворике корт-хауза собралось менее сорока человек. Не было той магии огромного множества людей, так необходимое долговязому и несколько неуклюжему оратору, занявшему свое место за грубо сколоченным столом. Без особой жестикуляции, немного скованно, он начал — но не декламировать, а просто говорить. Самым обычным тоном беседы он рассказывал о проблемах вопроса о рабстве на территориях, языком обычного официанта штата Огайо или Нью-Йорка. Я подумал: «Если иллинойцы считают его великим человеком, они, должно быть, люди особенные».

Но по истечении 10-ти или 15-ти минут я был совершенно бессознательно и окончательно очарован ясностью и точностью его аргументов. Звено за звеном складывались в прочную, словно выкованную кузнецом цепь. Он сделал несколько утверждений, но только раз спросил: «Ну разве не так? Если вы признаете это, значит ход рассуждения был верным, не так ли? Дайте ему точку опоры, и его выводы будут неумолимы как смерть».

Его справедливость и откровенность были очень заметны. Он ничего не осмеивал, ничего не обшучивал и не искажал. Никоим образом не коверкая точки зрения м-ра Дугласа и его сторонников, он изложил ее точнее, чем это мог сделать любой из их приверженцев. Затем, очень скромно и вежливо, он спросил — насколько она разумна. Он был слишком добр, чтобы быть ожесточенным и слишком велик, чтобы просто злобствовать.

Разумеется, приводимые им примеры, были удачными и очень показательными. Он сделал общий обзор извилистого пути мнения демократов по вопросу о рабстве — от Томаса Джефферсона до Франклина Пирса. Всякий раз, когда он слышал, как кто-то заявляет о своей решимости неукоснительно придерживаться принципов Демократической партии, он напоминал ему, как он выразился о «небольшом инциденте» в штате Иллинойс. Один работавший на пашне парень спросил отца, в каком направлении он должен проложить новую борозду. Отец ответил: «Иди до тех пор, пока быки не окажутся на противоположном конце поля». Потом отец ушел, а парень приступил к делу. Но как только он начал, волы тоже пошли. Он следовал за ними, а они все шли и шли. Вместе с ними он обошел все поле и вернулся к исходной точке, закрутив круг вместо прямой линии!

Он выступление длилось час и еще три четверти часа. Без риторики, какого-либо изящества или особого красноречия, тем не менее, оно было очень увлекательным. Люди пограничья невероятно честны и считают, что высказаться имеют право все стороны. Поэтому после Линкольна слово взял пожилой джентльмен, бывший кентуккиец, самый крупный рабовладелец Территории. Он начал так:

— За всю свою жизнь я слышал всех самых выдающихся публичных ораторов — всех видных политиков прошлого и настоящего. И хотя я совершенно не согласен ни с одним высказанным в этой речи утверждением и намерен опровергнуть некоторые из них, я могу сказать, что это самая талантливая и разумная речь, какую я когда-либо слышал.

Я уже рассказывал ранее, обращая особое внимание на сообщения о том, что м-р Линкольн будет убит — как утверждали на Юге — в день его первой инаугурации. Позднее, в моем присутствии, несколько представителей богатого рабовладельческого класса обсуждали этот вопрос, а некоторые даже бились об заклад, что так произойдет. Лишь от одного человека я слышал слова осуждения этого предполагаемого убийства, и этот человек был юнионистом. Снова и снова, считавшиеся самыми авторитетными газеты, спрашивали: «Неужели не найдется такой Брут, который избавит мир от этого тирана?» За голову Президента совершенно открыто предлагалось вознаграждение. Если бы м-ра Линкольна убили в Балтиморе, любая поддержавшая Сецессию газета Юга прямо или косвенно выразила бы свое одобрение. Конечно, я не верю, что народ или все сецессионисты хотели так запятнать имя американца, но даже после этого, когда они убивали и морили голодом наших пленных солдат, те люди, которые вели и командовали мятежниками, оказались глухими к голосу гуманности и порядочности. Назвать их просто безумными — будет очень милосердно, но слишком много логики было в их безумии.

Это их последнее, самое тяжкое преступление, прежде всего, возможно, было необходимо для того, чтобы навеки запечатлеть в истории мощь философии рабства. И весьма символично, что те, кто убил Лавджоя, те, кто окрасил в красное одежды юного Канзаса, те, кто направил удар величайшей Измены в самое сердце республики — еще до того, как занавес опустился — увенчали свой позор этим беспрецедентным преступлением. Очень символично, что они охотились за жизнями Президента Линкольна, генерала Гранта и секретаря Сьюарда — именно этих трех политиков, наиболее знаменитых своей мягкостью и умением прощать. И безусловно, нужно было убить именно этого Великого Управляющего, настолько добросовестного и дотошного, что лежащая на нем чудовищная ответственность обременяла его жизнь как мельничный жернов, настолько чистого, что злоба убийцы не оставила ни пятнышка на его одежде, настолько мягкого, что его недостатки стали его добродетелями и настолько милосердного, что подобно вечному ангелу-хранителю он хранил их справедливого гнева Нации.

Газеты мятежников писали что он — человек, который ни разу не пробовал алкоголя и не курил — постоянно пьян. Они задыхались в поисках подобных эпитетов. Но более всего они ненавидели его за его происхождение. Он символизировал собой «Демократическую идею», которая была им невероятно отвратительна. То, что он являлся человеком из простой семьи, всю жизнь зарабатывал физическим трудом — работал на лесопилке с самого детства — и стал главой Правительства, в которое входили южные джентльмены, безумно раздражало и злило их!

28-го декабря 1862 года Шерман сражался у Чикасоу-Байу — одна из наших первых бесплодных попыток взять Виксберг. Грант должен был поддержать его атакой с тыла, но его линия снабжения растянулась до самого Колумбуса, штат Кентукки, хотя он имел возможность сделать своей базой Мемфис, намного ближе к тому месту. Ван Дорн оборвал его связи с Холли-Спрингсом, Миссисипи, и Гранту пришлось отступить.

Атака Шермана закончилась страшной катастрофой. Наши войска были оттеснены на почти неприступный мыс, где мы потеряли около 2 500 человек, после чего были вынуждены отойти назад.

В вечном конфликте между Шерманом и прессой, как обычно, виноваты обе стороны. Некоторые корреспонденты несправедливо и жестко критиковали его, но он не умел быть таким тихим, терпеливым и оптимистичным каким был бы Грант при подобных обстоятельствах. Он был очень раздражен и временами не сдерживал гнева.

Известный корреспондент, м-р Томас У. Нокс, который видел это сражение, составил о нем отчет, надлежащим образом запечатал и полевой почтой Шермана отправил его одному обычному гражданину. Один «полковник» — А. Г. Марклэнд, из штата Кентукки и почтовый агент Соединенных Штатов, догадываясь о его содержании, изъял это письмо и вскрыл. Впоследствии он утверждал, что это по прямому приказу Шермана. Шерман отрицал существование подобного приказа, но поступок Марклэнда одобрил.

За вскрытие правительственной переписки, Марклэнда, который присягал защищать ее, следовало взять под арест. Но поскольку не было никаких доказательств для утверждения, что это письмо может снабдить врага полезной информацией, значит, он не поставил под угрозу общественные интересы. Если бы генерал Шерман принял отчет в этом письме, как личное оскорбление, он бы мог решить этот вопрос в установленном законом порядке.

Изъятое и вскрытое письмо четыре или пять дней провалялось в штабе Шермана, и любой из офицеров мог ознакомиться с ним. Наконец, по письменному запросу Нокса, оно было возвращено ему, хотя карта, которой он дополнил сообщение, осталась — как он весьма точно предположил, для информирования вышестоящих военных властей!