Чтение онлайн

— Знаешь, я все это расскажу эль фаолю — он должен знать, кто находится рядом с ним.

— Ну, попробуй! Эль — тупица, он тебе не поверит! И тебе здесь нельзя находиться!

— Меня позвал эль фаоль, — веско повторил жукокрыл.

— Докажи!

Жукокрыл достал из-под белоснежной котты маленький желудь на веревочке:

— Видишь? Он дал мне желудь…

— Вот же тупица… — выругался Забияка. — Дуб узнает — эля не простят.

— Мне плевать на Дуба. Я служу только эль фаолю — он дал мне желудь, и желудь признал меня!

— Он не пророс в тебя, так что не признал. — Забияка убрал свой меч в ножны — против желудя ему не идти.

— Еще не время просто. — Голос жука все же выдал — он чуть дрогнул, показывая сомнения жукокрыла. — Он прорастет, потому что эль фаоль позвал меня и принял мою клятву.

— Пафос… — отмахнулся Забияка. — Откуда столько пафоса из уст предателя и жука? Небеса…

Кажется, жукокрыл все же устал от его подколок — он только выругался:

— Иди ты…

— Ты бы сам пошел, а? Это не твой дом, вы не заслужили своего очага после предательства — проклятье короля еще не изменилось. — Забияка был сильно растревожен этой ночью и предавшей всех воздушников Алишей, иначе он бы ни за что не признался, шепча себе под нос: — как же я вас ненавижу… Мы там сдыхали, мы погибали под плотным человеческим огнем, мы падали и разбивались, но держали ряды, а вы просто ушли! Предатели!

Жукокрыл напомнил, тоже убирая свой меч в ножны:

— Меня там не было — я не отвечаю за своих предков. И, думаешь, тебя не за что ненавидеть?

— Меня-то за что? — обиделся Забияка. — Я клятве верен до сих пор. Королевская гвардия не сдается.

— Она только минимизируется и мимикрируется под других.

— Ну-ка, поговори мне еще?! — забывая о желуде, признавшем жукокрыла, взвыл Забияка. — Меня тебя выкинуть или сам уйдешь?

— Сам сказал — королевская гвардия не сдается. Я не уйду. Можешь убить меня — я не уйду.

— Я тебя раздавлю, как жука. И никто не узнает, что был когда-то глупый Иль… Как тебя там зовут?

— Иди ты! — снова не сдержался жукокрыл.

Забияка злорадно продолжил:

— …Иль Иди Ты жил, ненавидел и боялся.

Но жукокрыл уже взял свои эмоции под контроль. Или только голос. Он гораздо спокойнее сказал:

— Я не боюсь тебя. И не ненавижу, хоть есть за что. Тебе столько уже? Семьдесят? Сто? Сто двадцать лет? Но выглядишь ты все тем же болваном, не умеющим прощать и забывать, не умеющим прекращать ненавидеть…

— Мне семьдесят пять. — высокомерно сказал Забияка, жукокрыл не повелся, не вспылил, лишь устало признался:

— А мне всего три года, но выгляжу я старше тебя. И ты проживешь еще сотни лет, когда я уже через год буду нуждаться в милосердии своего племени, чтобы выжить. Ты жил в небесных чертогах, мы лишь слышали о них, как о невероятной сказке… Ты сейчас пристроился в теплом доме, а мы выживали на улице… Но я не ненавижу тебя — это глупо. Пусть мой далекий предок сделал неправильный выбор, это на его совести. Я делаю свой и лишь я отвечаю за него — правильный он или нет. Я не предатель. И не сын предателя, и даже не внук — сменилось более десяти поколений, десяти поколений, которые все больше и больше вырождаются, теряют память, теряют разум, и лишь потому, что лесные эльфы и король не умеют прощать. Так что, королевский гвардеец, посмевший пережить короля, молчал бы, а? Ты тоже совершил предательство — ты пережил своего короля…

Забияка насупился и внезапно сказал:

— Ладно, оставайся. Пока не придет эль — ты тут гость, но не более того. И не смей называть себя гвардейцем — тебе Дубовым листком никогда не быть.

— Я имею право вступить в гвардию — мой предок там служил.

— Имя? И не врать — я всех Дубовых листков помню… Всех… До последнего…

— Дариэль по прозвищу Рыцарь.

— Ох ты ж тварь… Ты лжешь! Дариэль сгорел. Он не предавал!

— От твари слышу. Я Дариэль, и отец мой Дариэль, и отец моего отца — Дариэль.

Забияка зарычал и набросился на жукокрыла, прижимая того к стене:

— Тварь!!! — он тряс и тряс несопротивлявшегося жукокрыла, и не мог остановиться. — Дариэль не мог предать!!! Ты не можешь быть его потомком!

— Я Дариэль. — не пытаясь даже вырваться из рук Забияки сказал жукокрыл. — А тебе теперь с этим жить, Дубовый листок Аирн. Это же ты? Ну вот и познакомились, Аирн.

День у Йена выдался суматошный, впрочем, как и у всего участка на Примроуз-сквер. Сперва они уговаривали героически пострадавшего Даффа отбыть домой, потом собирали по участку все дела о кражах, даже не совсем подходящие, но глухие, потом сдавали их магам, потом Йен выдержал долгий и совсем непонятно почему дотошный разговор о найденном воздушнике, хорошо еще, что досконально перед этим изучил кучу мусора возле дома с башней, где якобы и нашел жукокрыла. Лишь после обеда Йен смог вырваться из участка в сопровождении констебля Кеннета Смита, чтобы заняться своими делами — он же не только дело о кражах вел, еще на Вуде висело дело о клевете бывшей горничной лара Уолша, якобы прижившей ребенка от него. До рождения ребенка дело было глухим — лар не признает факт связи с горничной ни за что, а если и признает, то бедная горничная сама виновата окажется — нечего по утрам, принося завтрак, выглядеть так соблазнительно перед джентльменом — и идиоту ясно, что сама только и мечтала о том, как оказаться в одной постели с хозяином. И вообще, это неотъемлемое право джентльменов по утрам развлекаться с горничными, не к женам же с таким идти.

Кеннет Смит, тот самый лакей из особняка Спенсеров, уволенный то ли за слишком длинный язык, то ли по причине отъезда лары Спенсер в усадьбу, долго крепился и молчал — почти всю Примроуз-сквер до бывшего особняка Шейлов. Йен как раз остановился и присел на корточки, чтобы завязать на ботинке новомодный шнурок, который развязался. На самом деле Йен пытался понять, за что заслужил за своей спиной топтуна? Причем не одного топтуна — один, в черном пальто прошел мимо, останавливаясь на перекрестке и подзывая чистильщика обуви, второй топтун решил отдохнуть на скамейке, читая газету.

Кеннет, принятый в полицейский участок по одной простой причине — за свой болтливый язык, точнее за умение быть своим среди слуг и за способность достойно общаться с ларами, еще был совсем зеленый и необученный — он не заметил слежки. Он остановился рядом, терпеливо выжидая, пока инспектор оборет сопротивлявшийся шнурок, и все же не выдержал, спросил, разглядывая особняк Шейлов.

— Инспектор… А правда говорят, что вы продолжаете копать под лара Вэла?

Йен выпрямился и поправил на шее старый, вязанный шарф:

— Неправда.

Лицо Кеннета вытянулось от удивления:

— А говорили, что копаете.

— Лгали. — коротко отрезал Йен, надеясь, что разговор на этом затихнет.

Смита это не остановило:

— Я знаю одну горничную, которая встречается с лакеем, который дружит с грумами барона Гровекса.

— Вот дохлые феи, — только и выругался Йен, направляясь в сторону площади Согласия — там проще оторвался от топтунов и в свою очередь попытаться проследить за ними. Своими действиями после выхода из больницы он никак не заслужил слежки. Если только Шейл раскошелился, только зачем бы ему это? С точки зрения Шейла все было закончено — инспектора выкинули из дома и запретили впускать впредь. Проще жалобу суперинтенданту направить на наглого полицейского, чем оплачивать слежку. Йен готов был добровольно поделиться с Шейлом тем, что знал о деле Безумца, если слова профессора Галлахера окажутся правдой.

Кеннет крайне тактично сказал:

— Все говорят, что вы держались достойно.

— Ха! — не выдержал Йен. — Я старался лететь несильно далеко, если они об этом…

— Инспектор, не берите в голову, лакеи же подневольные люди, они это не от желания досадить вам делали.

Йен кинул косой взгляд на Кеннета:

— Что, честь бывшей ливреи говорит?

— Нет, лэс инспектор… Просто, я же знаю эту кухню, знаю, как это работает. Ты или выполняешь все прихоти — выкидываешь неудобных, отвечаешь на ухаживания хозяйки или хозяина, послушно идешь в постель или… Вылетаешь из дома без рекомендации и без единого шанса найти новую работу. Все, как и в полиции, или пляшешь под дудку Даффа, или вылетаешь со службы.