Чтение онлайн

Но даже если противозачаточные средства и были в распоряжении некоторых врачей, не все осмеливались их выписывать.

— Тут же говорили о значении применения противозачаточных средств, — вступил в дискуссию доктор Исаак Брауде. — Их нет, и они плохого качества. Но главное: кто-то должен сказать — «можно», а никто этого не говорит, а отсюда вся робость. И из-за этого применение противозачаточных средств в женских консультациях не поставлено. И трудно обвинять врачей: они не знают, допустимо это или нет…

Другая сотрудница Министерства здравоохранения по фамилии Макеева и вовсе подтвердила, что среди многих врачей царило молчаливое согласие — противозачаточные средства женщинам не выдавать: «Когда возник вопрос о запрещении абортов, то широкое применение предохранительных средств было из массового употребления снято, даже выставки, демонстрирующие предохранительные средства, были сняты… Сейчас, поскольку жизнь на это толкает, может быть, надо… получить санкцию. Пока мы с вами так широко не можем это делать.

На заседании также присутствовала товарищ Дмитриева, которая возглавляла одну из московских «абортных комиссий». Такие комиссии могли разрешить женщинам пойти на аборт, но только если для этого имелись медицинские показания. Дмитриева пересказала несколько историй женщин, которые не могут содержать ребенка: «Приходит женщина и говорит, что муж лишен конечностей, не говоря уже о том, что в очень многих семьях мужья лишены двух рук, или двух ног, или у них слепота… Или женщины, живущие в ужасных условиях, жилищных и бытовых».

Члены комиссий старались разобрать каждый отдельный случай и, если возможно, решить вопрос в пользу женщины. Но часто Дмитриева и ее коллеги по комиссии просто боялись санкционировать аборт, несмотря на то что хорошо понимали ситуацию. Понятно почему: сталинский «закон 1936 года» предполагал тюремное заключение на два года за «понуждение женщины к производству аборта», и разрешение на аборт, изданное абортной комиссией, можно было при желании рассматривать как такое «понуждение».

— В прошлом году министр здравоохранения издал приказ об отдаче под суд абортной комиссии целого города Станислава [60] , которая разрешила аборт по бытовым показаниям… — продолжала Дмитриева. — В положении об абортах говорится, что центральная абортная комиссия имеет право в индивидуальном порядке разрешить аборт… Товарищи, ведь прошла война, которая значительно нарушила здоровье некоторой части населения, у некоторых изменились бытовые условия, а с 1936 года не изменяется перечень показаний для абортов! Я об этом давно ставлю вопрос. Куда бы я ни обращалась, мне везде говорят, что комиссия должна иметь голову на плечах, чтобы разрешать эти вопросы! Давно пора поставить перед правительством вопрос о расширении перечня показателей для производства абортов…

Притом что Дмитриева боролась за право на аборт по состоянию здоровья и даже учитывала материальное положение обращающихся за разрешением, женщинам с хорошим здоровьем и жилищными условиями в праве на аборт она отказывала категорически. С ними она призывала вести «более жесткую борьбу».

— Материальное положение советского народа улучшается с каждым годом. Одного ребенка и даже двух вырастить и воспитать вполне возможно, и сейчас назрел вопрос, чтобы усилить наказание от общественного порицания до принудительных работ для тех женщин, которые имеют все возможности воспитать и вырастить ребенка, но тем не менее производят криминальный аборт. Я вношу предложение: просить правительство усилить законодательство в отношении этих женщин, не говоря уже и о привлечении отцов.

Это предложение поддержала товарищ Орлова из Мосгорсуда. Она поделилась собственным опытом: совсем недавно Орлова слушала дело восемнадцати женщин, обвиняемых в нелегальных абортах. Описывая стиль жизни этих «преступниц», Орлова поражалась, как они смеют не хотеть детей:

— Меня заинтересовал вопрос о тех причинах, которые в данном случае толкали всех их на преступление. Это все были люди с высшим образованием, различных профессий — юристы, художницы, мастера… Люди культурного интеллекта. По возрасту — от восемнадцати до двадцати восьми лет. Причем только две женщины имели одного или двух детей, а остальные детей вообще не имели. Причем условия у этих женщин таковы, что им было бы только радостью иметь ребенка!.. Материальное положение тяжелое? Или жилищные условия неустроенные? Ничего подобного. Только бы родить и радоваться детям!

Таким было мышление врачей и чиновников сталинских времен: они могли проявить сочувствие к тем, кто шел на аборт из-за суровых бытовых условий, но женщины, осмелившиеся по своей воле прервать беременность, заслуживали если не тюрьмы, то как минимум общественного осуждения. Сексуальность в глазах властей сводилась к обслуживанию воспроизводства населения. Использование профилактических средств допускалось, но не поощрялось (к тому же средства контрацепции были в дефиците), а искусственное прерывание беременности оказалось полностью запрещено. Такая ситуация била именно по женщинам: им полагалось и заботиться о предохранении, и в случае, если предохраниться не получалось, выбирать — рожать или идти к абортмахерам, рискуя собственной репутацией, здоровьем, а иногда и жизнью.

Впрочем, судя по приведенным выше словам о том, что аборт не воспринимался как преступление, общество тихо игнорировало сталинский запрет и всеми силами искало обходные пути для его нарушения. На заседании комиссии, о котором шла речь выше, товарищ Орлова рассказала, что в одной из московских больниц нелегальные аборты проводились практически в открытую:

— Одна из женщин-врачей принимала пациенток в больнице и производила аборт в кабинете, и тут же ей клали тысячу рублей на стол, и никакого контроля за этими историями болезни не было. И никакого контроля со стороны главного врача [61] .

Медсестры той больницы, по словам Орловой, занимались тем же: «В консультации брали тысячу, делали вливание мыла, спирта, водки, пенициллина… Почему они оставались работать в выходной день? Никого не интересовало». Орлова даже упомянула сленг абортмахеров, своего рода шифр: «Если аборт не удался, говорили по телефону, что платье надо перешить. А если удался — „платье окончено, можете приходить и брать его“».

Дискуссии продолжались, но в годы позднего сталинизма ситуация оставалась неизменной: при необходимости женщины по всему Советскому Союзу по-прежнему избавлялись от плода, несмотря на все риски. В Ленинграде в 1950 году были зафиксированы 44 600 искусственных выкидышей, в 1954-м — 60 100 (в эти цифры входят все аборты, как разрешенные, так и подпольные — те, которые удалось зарегистрировать) [62] . Очевидно, что статистика отражает только те случаи, которые удалось зафиксировать, а значит — меньшую часть.

За почти двадцать лет действия «закона 1936 года» советской власти не удалось победить аборты: демографическая и социальная ситуация, особенно в послевоенные годы, вынуждали женщин избавляться от плода, при этом общество не считало искусственный выкидыш преступлением, и даже сотрудники госорганов с неохотой брались за расследование подобных дел. Несмотря на все заверения официальной пропаганды, запрет абортов никак не улучшил жизнь советских женщин, а лишь обеспечил им два десятилетия жизни в страхе — перед нежелательной беременностью и проблемами, которые возникнут в случае аборта.

Тысячи женщин стали жертвами «закона 1936 года» — известно, что в 1950-х доля умерших от аборта превысила 70 % от общего числа зарегистрированных материнских смертей [63] . В ноябре 1955 года Указ Президиума Верховного Совета легализовал аборт по желанию женщины. Это произошло больше двух лет спустя после смерти Сталина — новое руководство страны поняло, что запрет на аборты вел лишь к росту женской смертности, а никак не к увеличению рождаемости.