Чтение онлайн

Сражение затихло. Ни один из шахских стрелков не уцелел. Налётчики, потеряв всего лишь нескольких воинов, теперь могли спокойно перестроиться, не боясь удара с воздуха. И вскоре всадники в масках окружили пехотный строй со всех сторон.

Из вражьей толпы отделился конник, чьи плечи покрывал роскошный выделанный из шкуры хорхэя плащ, а маска щерилась тигриным оскалом. Остановившись перед ксэрта, глядящими на него с ненавистью, плащеносец заговорил:

— Я тот, кого именуют Шахом Песков, единственный законный наследник Великого Артеана и истинный правитель Ольтрийского Царства. Вы бились храбро и заслужили моё уважение, я даю вам выбор, воины, признайте меня своим государем или падите в битве. Плена я предложить не могу, ибо не терплю нахлебников. Выбирайте!

Быть может среди ратников Новой Ольтрии и нашлись бы те, кто признал притязания Песчаного Шаха, но у них не хватило времени, чтобы принять такое сложное решение. Пока даже старый тысячник колебался, юный наследник сделал выбор за всех.

— Вдребезги! — закричал он, отметает все пути к отступлению.

— Развеять! — не менее грозным кличем отозвался Песчаный Шах, и вновь забили плети ветров, ломая копейные древки, руша монолитный строй. А вслед за вихрем и песком пришли безликие воины на быстрых конях. Саркарис сегодня явно сражался на стороне Старой Ольтрии.

На сей раз Джарруд не остался в стороне, он принял бой вместе с гибнущим войском. Его худенькая фигурка с керановым копьём молнией пронеслась по полю брани, разыскивая вражьего Шаха. Однако ему не довелось ни убить, ни быть убитым. Аркан предательской змеёй скрутил сжимавшую древко руку, а в следующий миг наследника вырвало из стремян. Асдэ рухнул на пропитанный кровью песок, и прежде чем лишиться сознания, он успел разглядеть глумливый оскал на тигриной юсфитовой маске.

После церемонии Эли повела его в лекарскую — перевязывать руку. Шейрон, словно вновь оглушённый булавой Мотылька, покорно следовал за ней. Теперь, когда торжественное опьянение спало, рыцарь не переставал изумляться собственной идее.

Что толкнуло его на этот безумный шаг? Любовь? Жалость? Жажда справедливости? Наверное, всё вместе. Ведь он с самых ранних лет чётко разделял мир на белое и чёрное, считая, что существует в жизни Правда, которой и нужно держаться. С ней Шейрон соизмерял все свои поступки. Выбранный им рыцарский путь тоже был дорогой к Правде. Ведь рыцарство — это не только острый меч и могучий конь, не только слава и земля, но ещё и честь, и благородство, и любовь. Этому его учил фаир Бертил, и в это он сам безоговорочно верил.

Геррерт ждал, что их в палате встретит темнота, но ошибался: на прикроватном столике мягко светился полый стеклянный шар, внутри которого словно бы заперли отголосок солнечного сияния. Крохотный огонёк суетливо метался, отбрасывая блики на стены. Шейрон вспомнил: их называли эралим — пленный свет. Ибо в храме Каинен не должно быть мрака.

Эли развязала напитавшуюся кровью ткань: священный долг ленты был исполнен и пришло время уступить место обычной тряпице. Без этой красной змейки на шее жрица выглядела ещё более беззащитной.

Привычный лекарский обряд давался девушке с трудом, каждое движение, словно бы разрывало незримую, но вязкую преграду. Ксэттум не покидали тревога и волнение, ведь мать рассказывала ей, что происходит после торжественной клятвы. Эли чувствовала сердечное влечение к фаиру Шейрону, но боялась неизбежной телесной близости. Своими словами и поступками рыцарь доказал, что относится к ней трепетно, но он мог причинить боль ненароком, забывшись в любовной горячке.

Однако вопреки опасением ксэттум горячка и забытье Шейрону не грозили. Напротив, смотря на ласковый свет эралим, орхэт всё более впадал в растерянность. Теперь, когда они остались наедине Геррерт не решался поставить окончательную точку. Ведь маленькая жрица ни капли не походила ни на одну из его прежних любовниц. Те уж точно не знали ни стыдливости, ни страха: весёлые сельские девки поражали воображение страстностью, а молодые вдовы в городах — изобретательностью. Эли же была хрупким цветком, трепетной бабочкой, живым воплощением Молчаливой Аксан.

— Эли… — тихо произнёс Шейрон, когда девушка закончила с повязкой. — Ты знаешь, обычай Светоносного велит нам разделить ложе, чтобы единением тел скрепить союз душ. Но… я предложил тебе Allain для защиты, и если ты не хочешь или боишься, то…

— Фаир Шейрон, — оборвала его жрица. — Конечно, я боюсь, но только чуть-чуть. Ведь я уже ответила вам согласием пред ликом Каинен. Я знаю, вы не хотите сделать мне больно. И лишь прошу вас быть осторожнее…

«Несчастное дитя! Она наверняка считает это долгом. Не знает, что любовь — отрада для двоих…»

— Leyteur! — повторил Шейрон, одной рукой обнимая вздрогнувшую ксэттум. Он сидел, она стояла, но головы их находились на одном уровне, чем рыцарь и воспользовался, целуя сомкнутые губы.

Эли попыталась ответить, неловко и неумело. Геррерт не упорствовал, позволяя девушке разобраться в новых ощущениях. Никакой спешки, никакого давления. Этой ночью он стал её мужем, а значит у них впереди ещё целая жизнь.

У ксэттум от волнения пересохли губы и похолодело во рту, а мягкий свет стеклянного шара обличал предательский румянец, но поцелуй продолжался. Когда же уста их наконец разомкнулись, Шейрон освободил Эли от плаща, сбросив с плеч алую ткань. Теперь на девушке оставалось лишь скромное жреческое платье, белизной лишь самую малость превосходящее её кожу. Орхэт, расстегнув пуговицы, сбросил бирюзовый эдеш, оставшись только в штанах и нижней рубахе.

И в силу опять вступили традиции. Многовековый обычай предписывал новобрачным раздеться на глазах друг у друга. Шейрон уже не медлил, и вскоре предстал перед женой обнажённым. Эли смутилась ещё больше, отвела взгляд, в котором отражалась борьба стыда и любопытства. Наконец тонкая девичья рука вспорхнула к нагрудной тесёмке, но остановилась на полпути. Геррерт, вняв безмолвной мольбе, сам освободил жрицу от плена одежды. Загрубевшими от воинских занятий пальцами он развязал алую тесьму, стянул с плеч рукава, ослабил пояс. Платье снималось неохотно, словно бы ткань вознамерилась твёрдо стоять на защите целомудрия, однако напористость орхэта всё же сломила её сопротивление, и одеяние пало к ногам жрицы.

Взору Шейрона предстала ничем не прикрытая красота только-только расцветшего тела: молочная белизна кожи, бутончики грудей, манящая округлость бёдер, светлый пушок внизу живота. Вид этой невинной девичьей наготы поставил точку на сомнениях рыцаря, утихомирил тревогу и похоронил робость. Осталось только волнение, но совсем иного рода: предчувствие близости разгорячило орхэта, заставляя забыть о всех сложностях.

Эли с изумлением наблюдала как твердеет, наливаясь кровью, мужское естество Шейрона. И эта естественная метаморфоза казалась ей чем-то удивительным, происходящим будто по волшебству. Да и сама брачная ночь была для ксэттум сродни таинственному ритуалу, в котором мужчина — жрец, а женщина — жертва.

Геррерт поцеловал её в шею, обжигая дыханием, царапая щетиной. Смуглые руки заскользили по белому телу: одна замерла на груди, лаская ягоду соска, другая оглаживала поочерёдно талию, ягодицы, бёдра. Эли напряглась, принимая непривычную ласку. Возбуждение неспешно начинало завладевать и ей, пробиваясь сквозь пелену страха.

Для Шейрона уже перестало существовать что-либо кроме наслаждения, он упивался мягкостью кожи, дробью взволнованного сердца, робким постаныванием, то и дело срывающимся с порозовевших губ. Геррерт, оборвав череду поцелуев, осторожно подхватил тихонько ойкнувшую жрицу и положил на постель. Зарылся лицом в её волосы, впитывая дурманящий запах цветущей акации. Зашептал на ухо что-то бессмысленно-приятное, зная, что жрице необходимо чувствовать нежность в его голосе.