Чтение онлайн

— Я не знала об этом, — покачала я головой.

Авдотья хмыкнула:

— Конечно, не знала. Ты всегда была редкостной дурой… Уж прости, Олеся, но это так. Единственное, что у тебя хорошо получалось, рожать от него детей. Впрочем, не только от него…

— Что?! — ахнула я, вытаращив глаза. — Не может быть!

И тут же поняла: может. Сразу вспомнила. Да, всё так и было. Та Олеся, что жила здесь до меня, была с другими, со многими. Не потому, что ей нравилось, а потому, что не находила сил сопротивляться, когда мужчина использовал её. Потом, когда он терял интерес, она забивалась в тёмный угол и плакала.

Авдотья каждый раз вытаскивала её оттуда, отпаивала чаем и вела к батюшке, чтобы он помог пережить унизительную боль. Снова и снова. Пыталась научить Олесю, что говорить и делать в таких ситуациях. Но когда очередной мужчина хватал её и тащил в комнату, всё повторялось.

— И вот что странно, — задумчиво произнесла старуха, — после смерти Тимохи ты резко изменилась. Ты даже напрочь забыла, как мы вытравили из твоего чрева плод от тайных прогулок с тем оборотнем… Трохим сразу всё понял бы, увидев ушки твоего сына. Скрыть похождения уже не вышло бы.

И я снова «вспомнила». Да, так и было. Тот оборотень спас её, когда один из неряшливых гостей потащил добычу в кусты, воспользоваться молчаливой уступчивостью. Олеся впервые влюбилась. Сбегала к нему тайком от мужа. Была счастлива ровно до того момента, пока не узнала, что в ней зародилась жизнь. Оборотень тут же исчез, оставив её разбираться с проблемами в одиночку.

Она испугалась по настоящему. Не за себя (Олеся не привыкла жалеть себя), а за детей. Если родился бы малыш полукровка, всё сразу вылезло бы наружу. Трохим усомнился бы и в том, что остальные дети, его. Муж не стал бы терпеть: в лучшем случае прогнал бы её с детьми из трактира. А Олесе некуда было идти.

Тогда Авдотья купила у знахарки запрещённое снадобье, избавляющее от ненужного ребёнка, едва ли не силой влила его в Олесю. Потом собственноручно закопала крохотного полуоборотня в овраге.

Олеся и прежде не смела возражать кухарке. После того случая совсем притихла, позволяя помыкать собой. Даже когда Авдотья решила выдать её замуж за Прошку.

— Поначалу я думала, ты сошла с ума от горя, — продолжала Авдотья. — Трохим, при всех недостатках, не был полным дураком. Он знал, когда идти до конца, а когда лучше отступить. Колотил тебя по малейшему поводу, но никогда не бил по лицу, не наносил увечий и по своему оберегал… Ты не могла не понимать, что Прошка не такой. Он сам показал это в первую встречу, избив так, что ты едва поднялась. Тот фингал… Помнишь? За все полтора десятка лет замужества ты ни разу не ходила с синяками на лице.

Авдотья вздохнула. Я молчала, поражённая не столько её откровениями, сколько тем, как они отзывались в моей душе. Всё так и было. Теперь и я «вспоминала».

— Потому и не стала давить на тебя. Думала, пусть баба немного отлежится, в себя придёт. Но стало только хуже. Ты менялась быстрее, чем я успевала привыкнуть. Уверена, — хмыкнула она, — ты даже не заметила, когда наши «гости» пытались, как и раньше, воспользоваться твоей уступчивостью…

В голове вспыхнули воспоминания, уже не той Олеси, а мои собственные. Всё так и было: поначалу некоторые гости вели себя странно. Хватали за подол или за руку, тянули к себе с пошловатой улыбкой.

Я думала, что здесь так принято, и просто одёргивала их, напоминая, что в моём трактире руки лучше держать при себе, иначе Мишаня поможет найти выход. Это всегда работало. Потом подобные инциденты сошли на нет. Да и гостей сомнительного вида стало меньше, тараканы не любят квартиры, где регулярно наводят чистоту и посыпают углы дустом.

— А сейчас твой трактир процветает, — вздохнула Авдотья. — Ты сделала то, что было не под силу Трохиму. И никому другому, впрочем. Даже прежний хозяин, построивший этот трактир своими руками, не зарабатывал столько, сколько ты…

Она хмуро качнула головой и закончила:

— А теперь эта дракона… Мало того, что ты при встрече не установила твёрдую цену за услуги, словно знала: драконы терпеть не могут быть обязанными. Теперь она заплатит за ночлег гораздо больше обычного, чтобы точно не остаться должной. А ты ещё и позволила ей жить здесь сколько угодно! Понимаешь, что всё это значит?!

Авдотья уставилась на меня. Я слегка потеряла нить разговора, погрузившись в тёмные воспоминания той Олеси. Иногда казалось, что вот вот найду ответы на все вопросы. Но каждый раз ниточка, ведущая туда, куда мне надо (я это чуяла), выскальзывала из рук и исчезала.

— Что?! — спросила я, прерывая затянувшуюся паузу.

Авдотья ответила:

— Она заплатит тебе достаточно, чтобы рассчитаться со мной. И тогда ты выгонишь меня из трактира… А мне, — запнулась она и тяжело вздохнула, — мне, Олеся, тоже некуда идти…

Кухарка отвернулась и замолчала. Наверное, ждала, что я начну утешать и успокаивать её. Но я не стала.

Я не спала вторую ночь. В голове, обгоняя друг друга, метались мысли. Я думала одновременно обо всём: о проклятых ушах; о матери Олеси, которая, возможно, сбежала из некой Гойи и была сестрой человеческого мага Олива; о самом Оливе и его невесте драконе Лине; о неведомых гойях; об откровениях Авдотьи; о той Олесе, что жила здесь до меня; и о себе…

Я старалась быть осторожной, но глупо было надеяться, что близкие не заметят подмены. Дети, кажется, ничего не заподозрили. Может, потому, что это тело их выносило и родило? Между нами осталась глубинная связь, не только психологическая, но и физиологическая.

Они тянулись ко мне, а меня тянуло к ним. Отрицать это было бы глупо. Поначалу, возможно, это было наследие их матери, её память. Но теперь я искренне полюбила каждого из них. Каждый стал частью не только моего тела, но и души.

Но что, если кто нибудь расскажет им правду? Смогут ли они принять меня такой, какой я стала? Не увидят ли во мне чужую тётку, обманом занявшую место их матери?

Это пугало меня больше всего.

Утром я поднялась с постели совершенно разбитая. Голова болела так же, как в тот день, когда я впервые открыла глаза в этом мире. Тогда виной был огромный фингал, которым Олесю «наградил» Прошка. Сейчас же клубок сомнений и страхов, скрученный за ночь.

— Мам, — Анушка первой заметила неладное и подловила меня на крыльце. По утрам уже было холодно, и дочь накинула старый отцовский полушубок. Он был ей велик и делал похожей на приземистого гнома. — Ты заболела?

— Нет, — я через силу улыбнулась, кутаясь в шерстяной платок и стараясь не шевелить головой. Она напоминала полупустой бочонок: стоило слегка наклонить, обжигающая жидкость внутри плескалась, усиливая боль. Если бы не осенний холод, притупивший страдания, было бы ещё хуже. — Всё хорошо. Просто немного болит голова… Вчера был тяжёлый день.

— Выглядишь ты не очень, — озабоченно нахмурилась дочь. — Сказать Егорке, чтобы сбегал в Ламан к знахарке?

Я отказалась. Тогда Анушка, понизив голос до шёпота, предложила: