Семейство Майя
Шрифт:
Графа нет дома, вероятно, он все еще заседает в палате пэров, сегодня там обсуждается реформа общественного образования.
Одна из присутствовавших дам выразила пожелание упростить школьные программы. Бедные дети буквально изнемогают от обилия уроков, а сколько им задают учить наизусть! Вот ее Жоанзиньо, к примеру, стал такой бледненький и тощий, что она порой готова оставить его круглым невеждой. Другая дама, поставив свою чашку на консоль и обтерев губы кружевным платочком, пожаловалась на строгость экзаменаторов. Просто скандал все эти непомерные требования и каверзные вопросы — и только для того, чтобы поставить «неудовлетворительно». И какие глупости, какую чепуху спрашивают; у ее мальчика, например, спросили, что такое мыло и почему оно моет?..
Первая дама и графиня в ужасе всплескивали руками, Карлос, желая проявить любезность, согласился, что все это чудовищно. Ее муж, продолжала вторая дама, был вне себя от ярости и, встретив экзаменатора на Шиадо, пригрозил тому, что отделает его тростью. Разумеется, с его стороны это было неблагоразумно, но ведь экзаменатор — сущий злодей! Если уж чему и стоит обучать, так это языкам. А зачем мучить ребенка ботаникой, астрономией, физикой?.. Для чего? Светскому молодому человеку все эти науки не пригодятся. Вот ее мальчик сейчас изучает химию… Что за нелепость! Его отец верно говорит — для чего мальчику химия, ведь он же не собирается стать аптекарем?
Все замолчали, Затем обе дамы, как по команде, поднялись со своих мест и стали прощаться с графиней, обмениваясь поцелуями и шурша шелком платьев.
Карлос с графиней, вновь занявшей свое розовое кресло, остались одни.
Она первым делом осведомилась об Эге.
— Бедный, где же ему быть, как не в Селорико…
Графиня, с чарующей улыбкой, запротестовала против столь невозмутимой фразы: «Где же ему быть, как не в Селорико». Нет, нет, это нехорошо! Бедный Эга! Он заслуживает более торжественного отпевания. Селорико — ужасное место для погребения любви.
— Вы правы, — подхватил Карлос, смеясь, — торжественнее прозвучало бы: «Где же ему быть, как не в Иерусалиме!»
Тут слуга доложил о приходе гостя, и появился некий Телес да Гама, друг графа. Узнав, что Гувариньо еще до сих пор сражается по поводу реформы образования, он воздел руки к небу, возмущаясь столь бессмысленной тратой времени, и не захотел его дожидаться. Нет, нет, он даже не останется выпить чаю, хотя чай в этом доме превосходен. Что поделаешь, судьба всегда была к нему жестока, и он настолько забыл вкус ее прекрасных даров, что на сей раз пришел не затем, чтобы увидеть графиню; ему необходимо поговорить с графом. Графиня с прелестной гримаской обиженной принцессы обратилась к Карлосу с вопросом: не вынуждает ли столь суровая прямота монтаньяра пожалеть об утонченных манерах старого режима? Телес да Гама, пройдясь слегка вразвалку по гостиной, объявил, что он — демократ и дитя природы, и все это с улыбкой, чтобы показать свои ослепительные зубы. Прощаясь, он обменялся shake-hands с Карлосом и пожелал узнать, когда же принц Санта-Олавии удостоит его честью у него отобедать. Сеньора графиня вознегодовала. Нет, на что это похоже! Приглашать к обеду в ее присутствии, у нее в гостиной, сеньора Майа, а ей, при том, что он без конца похваляется перед всеми своей немецкой кухней, ни разу не предложить отведать знаменитого chou-croute! [71]
71
Тушеная кислая капуста с копченостями (фр.).
Телес да Гама, продолжая прохаживаться вразвалку, поклялся, что отделает заново столовую, дабы задать в честь сеньоры графини пир, который войдет в историю! А с сеньором Майа все обстоит проще: они пообедают на кухне, держа тарелки на коленях. И он удалился, громко смеясь и показывая свои великолепные зубы.
— Весельчак он, этот Гама, не правда ли? — сказала графиня.
— Весельчак, — отозвался Карлос.
Графиня взглянула на часы. Половина шестого, в это время она уже не принимает: наконец-то они могут поговорить как добрые друзья, не боясь, что им помешают. Однако оба не находили слов, и только глаза их встречались, пока тянулось томительное молчание. Чтобы прервать его, Карлос спросил о Чарли, своем прелестном пациенте. Он не совсем здоров: небольшой кашель, вероятно, простудился на прогулке. За мальчиком нужен глаз да глаз. Она замолчала, не сводя взгляда с ковра на полу гостиной и слегка поигрывая веером; на ней было великолепное платье цвета палых листьев из плотного шелка: при малейшем движении платье издавало шуршанье, похожее на шелест осенней листвы.
— Какая прекрасная стоит погода! — воскликнула графиня, словно очнувшись.
— Прекрасная! — подхватил Карлос. — Недавно я был в Синтре, и трудно себе представить… Райская красота.
Он тут же спохватился: ему вовсе не хотелось рассказывать в этой гостиной о своей поездке в Синтру.
Но графиня, казалось, не слыхала его слов. Покинув кресло, она заговорила о нотах, полученных ею сегодня утром из Англии: ей прислали песенки, модные в этом сезоне. Потом она села за фортепьяно и, опустив пальцы на клавиши, спросила Карлоса, слышал ли он песенку «The Pale Star»? [72] Нет, Карлос ее не знал. Все эти английские песни, увы, на один лад: они меланхоличны, сентиментальны — словом, песни для чувствительных мисс. И всегда в них поется про печальный парк, тихий ручей и поцелуй под сенью каштанов…
72
«Бледная звезда» (англ.).
Графиня прочла ему вслух слова «Pale Star». Ну вот, и здесь то же самое: звездочка любви, мерцающая в сумерках, тихое озеро и робкий поцелуй под сенью дерев.
— Впрочем, хоть они и однообразны, — сказал Карлос, — однако всегда прелестны.
Но графиня с досадой отбросила ноты, сочтя песню наивной и глупой. Она принялась перебирать лежавшие на фортепьяно другие ноты, заметно нервничая и помрачнев лицом. Чтобы нарушить неловкое молчание, Карлос похвалил ее цветы — они на редкость красивы.
— Ах, тогда я подарю вам розу, — сказала графиня, бросив перебирать ноты.
Роза, предназначенная для подарка, находилась в ее будуаре. И Карлос последовал туда за шлейфом графини, на котором, словно на осенней листве под лучами солнца, играли золотые блики. В голубом будуаре Карлос увидел прелестное трюмо XVIII века и на массивном дубовом постаменте гипсовый бюст графа: он был запечатлен произносящим речь — с высоко поднятой головой, сбившимся галстуком и полураскрытым ртом…
Графиня выбрала бутон с двумя листьями и пожелала сама украсить им редингот Карлоса. Она наклонилась к нему, и он ощутил аромат вербены и теплоту, исходившую от ее полуобнаженной бурно дышавшей груди.
Пальцы ее дрожали и не могли справиться с цветком; они медлили, словно засыпая, не в силах отлепиться от ткани, которой они касались…
— Voila! — прошептала она чуть слышно. — Вот мой прекрасный Рыцарь Алой Розы… А теперь — награда!
И Карлос, повинуясь ее неодолимому призыву, прижался губами к ее губам. Шелк ее платья зашуршал под его руками; и графиня, откинув назад голову, бледная как воск, закрыв глаза, замерла в его объятиях. Он сделал шаг — она не пошевелилась; коленом он нащупал край низкой софы, но от его толчка софа, сдвинувшись с места, откатилась. Запутавшись в шлейфе графини, Карлос, спотыкаясь, вновь приблизился к просторной софе, которая, вновь откатившись, наконец уперлась в постамент, где красовалось вдохновенное лицо сеньора графа. И долгий вздох растворился в шорохе сминаемого шелка.
Вскоре Карлос стоял возле графского бюста, поглаживая бороду; вид у него был смущенный, и в глубине души он уже раскаивался в своей слабости; графиня перед трюмо XVIII века дрожащими пальцами поправляла прическу. Вдруг в прихожей послышался голос графа. Поспешно подбежав к Карлосу, графиня взяла его за подбородок своими длинными, сплошь в драгоценных перстнях, пальцами и быстро поцеловала в глаза и волосы. Затем, раскинувшись на софе, заговорила о Синтре, громко смеясь; тут вошел граф в сопровождении какого-то лысого старика, который сморкался в огромный платок из индийского шелка.
Граф был приятно удивлен, увидев Карлоса, и долго, с горячностью жал ему руку, уверяя, что как раз этим утром, в палате, он его вспоминал…
— А что вы так поздно? — спросила графиня; она уже завладела старым господином и, оживленная, любезная, чаровала его улыбками.
— Наш граф держал речь! — отвечал старик; глаза его все еще блестели от пережитого восторга.
— Ты выступал? — воскликнула графиня, даря супруга лестным вниманием.
Да, ему пришлось выступить — и безо всякой подготовки! Он не мог вынести, когда Торрес Валенте (литератор, но круглый дурак, без тени практического опыта), когда тот стал ратовать за введение гимнастики в коллежах; тогда граф встал и попросил слова. Но пусть дорогой Майа не думает, что это была речь…