Чтение онлайн

Наконец фаэтон Карлоса выехал на ипподром вслед за коляской толстяка, который, вне себя от ярости, то и дело обращал к нему пунцовое лицо и клялся, что он еще. покажет этому гвардейцу.

— А тут недурно все устроено, — пробормотал Крафт.

Ипподром раскинулся перед ними, слегка возвышаясь к горизонту, а после раскаленных, пыльных тротуаров и резкой белизны стен свежесть и простор поля, его зеленая, чуть обожженная солнцем трава, кое-где краснеющая маками, особенно радовали глаз. Ласковый ветерок приносил прохладу с реки.

Посреди обширного зеленого пространства темнело скопище людей и экипажей, расцвеченное светлыми зонтиками, блеском каретных стекол и белыми куртками кучеров. Чуть подальше, но обе стороны королевской трибуны с обтянутыми красным сукном перилами, возвышались трибуны для публики, сколоченные топорно, вроде подмостков на деревенском празднике. Левая трибуна, еще не окрашенная и не заполненная публикой, зияла на солнце щелями. В первом ряду правой трибуны, уже вымазанной снаружи голубой краской, сидели, облокотившись о барьер, дамы, почти все в черном; еще несколько дам разместились на ступеньках, а все остальные скамьи оставались пустыми, и их свежевыструганные доски грубо приглушали яркость немногочисленных нарядных летних платьев. Время от времени ветер принимался играть синими флажками на двух высоких флагштоках. Великое безмолвие исходило от ослепительного неба.

Трибуны, окруженные деревянной загородкой, были оцеплены солдатами-пехотинцами — их штыки сверкали на солнце. А в унылом служителе, проверявшем билеты, который был облачен в не по росту просторный, туго накрахмаленный белый жилет, доходивший ему до колен, Карлос узнал парня, приходившего убирать его лабораторию.

У буфета Карлос и Крафт встретили Тавейру — он уже услаждал себя пивом. В белых гетрах и с целым букетом желтых гвоздик в петлице, он явно намеревался украсить своим присутствием скачки. Тавейра уже видел Mist, кобылу Клиффорда, и решил поставить на нее. Какая крутая шея, какие эластичные бабки!..

— Честное слово, я просто влюбился в нее! И подумал: ведь не всякий день бывают скачки, отчего не рискнуть? Поставлю три мильрейса. А ты, Крафт?

— Не знаю, может быть, позднее… Сначала пойдемте посмотрим, как все это выглядит.

Часть склона между трибунами и скаковым кругом занимали одни мужчины: завсегдатаи Клуба и Гаванского Дома, министерские чиновники; многие явились запросто — в светлых куртках и жокейских кепи. Те, что были одеты с претензией на элегантность — в рединготы и с биноклями на груди, — чувствовали себя неловко и явно раскаивались в своем неуместном параде. Тихо переговариваясь, все они прохаживались по траве, пуская легкие завитки папиросного дыма. То один, то другой мужчина останавливался и, заложив руки за спину, вперял взгляд в какую-нибудь из вновь появившихся на трибуне дам. Рядом с Карлосом двое бразильцев жаловались на дороговизну билетов и находили ужасающими «эти щелястые трибуны».

Скаковой круг с вытоптанной травой охранялся солдатами; по другую его сторону толпа горожан и повозки торговцев застыли в унылом, безмолвном оцепенении под невыносимым июньским солнцем. Жалобный детский голос просил пить. А вдали вода Тежо, перекликаясь синевой с небесами, искрилась тончайшей солнечной пылью.

Виконт Дарк, благожелательный, светловолосый, несколько склонный к полноте джентльмен, подошел пожать руки Карлосу и Крафту. Но едва они заговорили о его лошадях (Шалуне, его фаворите, и другой лошади, впервые принимавшей участие в скачках), виконт пожал плечами и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что он вынужден уступить первенство. Какого черта, Карлос и Крафт все равно будут держать пари за него… Нет, нет, он сможет выставить достойную лошадь разве что года через четыре. Да и что ему эти жалкие скачки на беленском ипподроме, пусть друзья не думают, что он уж такой патриот: его цель — Испания, он надеется победить в состязаниях самого Кальдильо.

— Впрочем, там будет видно… Дайте-ка мне прикурить. А здесь — отвратительно. На скачках должны быть кокотки и шампанское. А с этой унылой публикой и холодной водой далеко не ускачешь!

В эту минуту один из распорядителей скачек, безбородый детина с пунцовым как мак лицом, по которому из-под белого сдвинутого на затылок жокейского кепи стекали капли нота, явился за виконтом, говоря, что крайне нужно его присутствие — они там не могут разрешить маленькое недоразуменьице.

— Я для них — справочное пособие, — промолвил Дарк, вновь безропотно пожимая плечами. — То и дело приходят эти господа из Жокей-клуба и перелистывают меня… Можете себе представить, Майа, в каком виде я буду после скачек! Потребуется переплести меня заново…

И он удалился, смеясь своей шутке, — слегка подталкиваемый распорядителем, который панибратски похлопывал его по спине и называл снобом.

— Пойдем посмотрим на здешних дам, — предложил Карлос Крафту.

Неторопливым шагом они проследовали мимо трибуны. Опершись о барьер, здесь сидели в безмолвном ряду и рассеянно смотрели перед собой, как смотрят из окна на уличную процессию, все дамы, чьи имена заполняли «Светскую хронику», дамы, украшающие собой ложи в Сан-Карлосе, а по вторникам — гостиную графа и графини Гувариньо. Большая часть дам была облачена в строгие туалеты, более подходящие для торжественной мессы. Кое-где широкополые шляпы с перьями, только что входившие в моду, но уже увековеченные кистью Гейнсборо, полускрывали своей тенью желтые невыразительные лица. На ярком дневном свету, в прозрачном воздуха открытого пространства, их кожа под слоем пудры казалась особенно увядшей и бледной.

Карлос поздоровался с двумя сестрами Тавейры — худосочными блондинками, одинаково одетыми в скромные клетчатые платья. Затем с белотелой виконтессой де Алвин, — ее черный, расшитый стеклярусом корсаж ослепительно сверкал на солнце; рядом с ней помещалась ее неразлучная подруга — Жоанинья Вилар, раз от разу все более дородная и со все большей томностью в опушенных длинными ресницами глазах. За ними — жена и дочь банкира Педрозо в светлых туалетах; обе — любительницы скачек: жена держала в руке афишку, а дочь в бинокль следила за скаковым кругом. Рядом с ними беседовала со Стейнброкеном графиня де Соутал, одетая неряшливо, в несвежее, со следами пятен, платье. На отдельной скамье молча сидел Виласа с двумя дамами в черном.

Графиня Гувариньо еще не появилась. И не было той, кого с нетерпением и без надежды высматривали глаза Карлоса.

— Букет медовых камелий, — повторил Тавейра определение Эги.

Карлос заговорил со своей старой приятельницей, доной Марией да Кунья, которая давно уже призывала его нежными взглядами, игрой веера и добродушной материнской улыбкой. Сия сеньора осмелилась спуститься с дамской трибуны и сесть вместе с мужчинами; как она сама призналась, ей невмочь стало сидеть там наверху, где все словно ждут, когда вынесут статую Спасителя на Скорбном пути. Все еще красивая, несмотря на седые волосы, дона Мария одна из всех дам развлекалась и чувствовала себя свободно; она уселась, поставив ноги на перекладину стула, с биноклем на коленях, и поминутно отвечала на приветствия, называя подходивших к ней молодых людей «мой милый»… С ней была родственница, которую она представила Карлосу, испанка, — настоящая красавица, если бы ее не портили огромные черные круги под глазами. Едва Карлос присел рядом с доной Марией, та стала расспрашивать его «о нашем ловеласе Эге». «Наш ловелас», отвечал Карлос, живет в Селорико и сочиняет комедию под названием «Болото»; в ней он выведет весь Лиссабон.

— И Коэна тоже? — спросила дона Мария со смехом.

— И Коэна, и всех нас, сеньора дона Мария. Мы все — болото…

В это мгновенье возле трибун нестройным вступлением барабанов и медных тарелок зазвучал «Гимн Хартии»; тут же раздалась команда и захлопали оружейные залпы. В окружении золотых эполет свиты, в бархатном сюртуке и белой шляпе, на трибуне, расточая улыбки, появился король. Его приветствовали весьма немногие и весьма прохладно; испанка, родственница доны Марии, взяла у нее с колен бинокль и, стоя, принялась с усердием рассматривать короля. Дона Мария возмущалась оркестром: на деревенских праздниках и то лучше играют… И потом, что за нелепость исполнять гимн здесь, словно предстоит торжественная церемония!

— А сам гимн, что за ужасная мелодия! — отозвался Карлос— Кстати, вам известна теория Эги относительно гимнов? Изумительная теория!

— Ах этот Эга! — улыбаясь и предвкушая нечто занимательное, воскликнула дона Мария.

— Эга говорил, что мелодия гимна определяет характер народа. Ритм национального гимна соответствует нравственной поступи нации. «Марсельеза» — это стремление вперед с обнаженной шпагой, «Боже, храни королеву» — торжественное шествие в королевской мантии…

— А «Гимн Хартии»?