Семейство Майя
Шрифт:
— Так мне рекомендовал мой врач в Париже, доктор Шаплен.
Доктор Шаплен? Карлос отлично знает доктора Шаплена. Он слушал его лекции и даже бывал у него в загородном доме неподалеку от Сен-Жерменского предместья. Он — великолепный врач, светило в нашей медицине!
— У него такое доброе сердце! — Лицо Марии Эдуарды осветилось улыбкой, глаза засияли.
Общая привязанность к старому доктору мгновенно сблизила их еще больше: они оба в эту минуту обожали его и долго еще продолжали говорить о нем, наслаждаясь растущим согласием их собственных сердец.
Славный доктор Шаплен! Какое у него благородное, одухотворенное лицо!.. И его неизменная шелковая шапочка…
И непременный цветок в петлице фрака… Без сомнения, он — лучший из практикующих врачей со времен Труссо.
— И мадам Шаплен, — прибавил Карлос, — тоже очаровательна… Не правда ли?
Но Мария Эдуарда не была знакома с мадам Шаплен.
Часы лениво пробили одиннадцать. И Карлос встал, завершая этот столь кратковременный, но незабываемый и приятнейший визит…
Она протянула ему руку, и Карлос вновь чуть заметно покраснел, ощутив мягкость и прохладу ее ладони. Он попросил передать привет мадемуазель Розе. Уже в дверях, отдергивая портьеру, он обернулся, чтобы еще раз на прощанье поймать провожающий его ласковый взгляд.
— До завтра! — вдруг воскликнула она, улыбаясь.
— Да, да, до завтра.
Домингос ждал его на лестничной площадке, в ливрейном фраке, тщательно причесанный, улыбающийся:
— Что-нибудь опасное, сеньор?
— Нет, ничего, Домингос… Рад был видеть тебя здесь.
— И я тоже рад был вас видеть, сеньор. До завтра, сеньор.
— До завтра.
Ниниш тоже выбежала на площадку. Карлос наклонился и нежно погладил собачку, приговаривая с нескрываемой радостью:
— До завтра, Ниниш!
До завтра! Возвращаясь в «Букетик», Карлос повторял эти слова — единственное, что он осознавал в ослепительном тумане, заполнившем его душу. Сегодня для него день кончился, но минуют томительные дневные и ночные часы — и он вновь войдет в красную репсовую гостиную, где она будет ждать его в том же саржевом платье, так же расправляя зеленые листья вокруг стебля розы…
Проходя по Атерро, в летней пыли и грохоте экипажей, он видел лишь эту гостиную, устланную новым ковром, — светлую, тихую, просторную; какая-то ее фраза вспомнилась ему, и он слышал золотой тембр ее голоса; то вдруг перед его глазами сверкали камни ее колец, погруженных в шерстку Ниниш. Она казалась ему еще более прекрасной теперь, когда он узнал, как обворожительно она улыбается, как она умна и сколько у нее вкуса; и эта бедная, больная старуха у дверей, которой она послала бутылку портвейна, — разве это не говорит о ее доброте? Его наполняло счастьем сознание, что больше ему не придется рыскать по городу, словно бродячему псу, в надежде где-нибудь встретить случайно взгляд ее черных глаз; теперь ему достаточно подняться по лестнице — и перед ним откроются двери ее дома; и вся его жизнь вдруг предстала перед ним легкой, безмятежной, лишенной сомнений и колебаний.
В «Букетике» Батиста вручил ему письмо.
— Когда вас не было, его принесла горничная-шотландка.
Письмо от графини! На крошечном листочке — два слова карандашом: «All right» [93] . Карлос в ярости скомкал его. Графиня Гувариньо!.. Со вчерашнего дня он, охваченный радостным волнением, и не вспоминал о ней! А ведь нынче вечером, через несколько часов, он должен сесть в поезд и затем выйти с ней вместе в Сантарене, где в отеле им предстоит ночь любви! И он вчера обещал ей это; а она, верно, уже приготовилась: устрашающий парик и необъятный water-proof; все all right… В эту минуту Карлос презирал графиню, находил ее смешной и глупой. Ясно как день, что он не поедет с ней, ни за что, никогда! Но все же ему придется ехать на вокзал, бормотать какие-то невразумительные объяснения, видеть ее отчаяние, глаза, полные слез. Какая тоска!.. Он уже ненавидел ее за все это.
93
Все в порядке (англ.).
Когда Карлос вышел к завтраку, Крафт и Афонсо, сидя за столом, говорили как раз о графе Гувариньо, обсуждая его статьи, которые тот продолжал неукоснительно публиковать в «Коммерческой газете».
— Вот болван! — прошипел Карлос, изливая на политические творения мужа ярость, вызванную любовными домогательствами жены.
Афонсо и Крафт посмотрели на него с изумлением: Крафт обвинил его в неблагодарности. Откуда такая жестокость: ведь на всем свете не сыщешь подобной восторженной привязанности, каковую сей государственный муж питает к Карлосу…
— Вы просто не можете себе этого вообразить, сеньор Афонсо да Майа! Это обожествление. Идолопоклонничество.
Карлос нетерпеливо пожал плечами. Афонсо же, невольно расположившись к человеку, столь безумно обожающему его внука, пробормотал добродушно:
— Бедный, я думаю, он вполне безобиден…
Крафт наградил старика аплодисментами:
— «Безобиден»! Великолепно сказано, сеньор Афонсо да Майа! «Безобидный» в сочетании с государственным деятелем, пэром, министром, законодателем — это просто находка! А он и вправду «безобидный»… И все они…
— Шабли? — предложил лакей.
— Нет, мне чаю.
И Крафт пояснил:
— Шампанское, что вчера мы пили на скачках для подогрева патриотических чувств, доконало меня… Теперь я должен по крайней мере педелю сидеть на молоке.
И они заговорили о скачках, о выигрыше Карлоса, о Клиффорде и о синем крепе Дамазо.
— Кто вчера был прекрасно одет, так это графиня Гувариньо, — заметил Крафт, помешивая чай. — Кремовое, оттененное черным, выглядит великолепно. Истинный туалет для скачек… C'etait un oeillet blanc panache de noir… [94] Ты не находишь, Карлос?
94
Как белая гвоздика, расцвеченная черным… (фр.).
— Да, — процедил Карлос, — она была хороша.
Опять эта Гувариньо! Карлосу уже представлялось, что всю жизнь он только и слышит повсюду, как говорят о графине, и что, куда бы он ни направился, все пути приводят к ней. И тогда здесь же, за завтраком, он решил никогда с ней больше не видеться и послать ей записку, краткую и учтивую, с отказом безо всяких объяснений от поездки в Сантарен…
Однако, удалившись в кабинет, он долго курил, сидя перед листом бумаги, и не мог подобрать ни одной подходящей фразы: все выходило или нелепо, или грубо. Он не мог заставить себя начать записку банальным обращением «дорогая». Он чувствовал к ней необъяснимое физическое отвращение: о, он не вынес бы этой ночи и этого одуряющего запаха вербены; и Карлос вдруг припомнил, что ее кожа, которая еще недавно казалась ему атласной, там, где ее не касается пудра, имеет неприятный желтый оттенок… Он решил не писать ей. Вечером он поедет в Санта-Аполонию и в последнюю секунду перед отправлением поезда подбежит к окошку вагона и пробормочет свои извинения; у нее уже не будет времени для хныканья и упреков; он пожмет ей руку и простится навсегда…
Однако вечером, когда уже нужно было ехать на вокзал, как не хотелось ему жертвовать уютными часами, обычно проводимыми им в покойном кресле с сигарой!.. Крайне раздосадованный, он сел в экипаж, проклиная тот день, когда в голубом будуаре графини он, прельстившись подаренной ему розой и платьем цвета осенней листвы, вдруг упал с графиней на софу…
Он приехал в Санта-Аполонию за две минуты до отправления экспресса. И поспешил в конец почти пустого в этот час вокзала, чтобы купить перронный билет; ему пришлось ждать целую вечность, пока за окошечком кассы две медлительные руки наконец отсчитали ему сдачу.
Он вошел в зал ожидания и тут столкнулся с Дамазо в широкополой шляпе и дорожной сумкой через плечо. Дамазо, растроганный, схватил его за руки:
— О мой дорогой! Зачем ты себя утруждал? И откуда ты узнал, что я уезжаю?
Карлос не стал его разуверять, пробормотав, что ему сказал Тавейра, что он встретил Тавейру…
— Я никуда не собирался! — воскликнул Дамазо. — Сегодня утром — я еще нежился в постели — вдруг приносят телеграмму… Я был просто в ярости! И вообрази, какое несчастье!..