Чтение онлайн

Виконтесса де Алвин тщательно свертывала билеты общей ставки; секретарша из русской миссии с красивыми зелеными глазами, уже сбитая с толку, в отчаянии вынимала монеты по пять тостанов и что-то лихорадочно отмечала в своей афишке. Одна из сестер Пиньейро, отличавшаяся особой худобой, в легком платье а-ля мадам Помпадур, обнажавшем ее торчащие ключицы, авторитетным тоном, по-английски, высказывалась в пользу той или иной лошади, а Тавейра, впав возле дамских юбок в умиленную расслабленность, одним дамам шутливо пророчил разорение, а другим грозил, что будет жить на их счет… И все мужчины, оттирая друг друга, жаждали держать пари с Жоаниньей Вилар; а она, опершись спиной о барьер трибуны, пухленькая и томная, улыбалась и запрокидывала голову, полуприкрывая глаза длинными ресницами, и ее округлая, как у горлинки, грудь, казалось, притягивала жадные мужские руки.

Телес да Гама меж тем все более усиливал веселую суматоху. Билеты были свернуты, и понадобилась шляпа. Но мужчины, внезапно воспылав к своим шляпам необыкновенной любовью, не желали доверить их возбужденным дамам; один молодой человек дошел до того, что с криком вцепился в поля своей шляпы обеими руками.

Секретарша из русской миссии, сгорая от нетерпения, предложила воспользоваться матросской шапочкой своего сынишки, толстого мальчугана, — тот неподвижно, словно тряпичная кукла, сидел в сторонке. Жоанинья Вилар перемешала билеты и теперь со смехом встряхивала шапочку, а секретарь Стейнброкена, священнодействуя, собирал в свою большую шляпу монеты, которые падали туда, одна за другой, с серебряным звоном. Самым волнующим был момент, когда нужно было тащить билеты. Поскольку ставить приходилось всего на четырех лошадей, а участвовали в общей ставке пятнадцать персон, имелось одиннадцать пустых билетов, которых все опасались. Все жаждали вытащить третий номер, номер Шалуна, лошади Дарка, претендовавшей на Национальный приз. И потому каждая дамская ручка, которая слишком долго обшаривала шапочку, ощупывая билеты, вызывала шутливое негодование и бурное веселье.

— Сеньора виконтесса выбирает слишком долго! Она сама свертывала билеты и знает их на ощупь… Нехорошо жульничать, сеньора виконтесса!

— Oh, mon Dieu, j'ai Миньотка, cette rosse!

— Je vous l'achette, madame! [84] — Сеньора дона Мария Пиньейро! Вы вытащили сразу два билета!..

— Ah! Je suis perdue… Blanc! [85]

— И я! Нужно сделать еще ставку. Давайте сделаем еще общую ставку.

— Да, да! Еще ставку, еще!

Тут с более высокой ступеньки, где она развертывала билет, сошла необъятная баронесса фон Грабен. Она вытащила Шалуна, но, с надменным видом и как бы не понимая своей удачи, стала расспрашивать, что за лошадь Шалун. Когда же граф Гувариньо очень серьезно объяснил ей, какое сокровище эта лошадь, что Шалун — почти национальная гордость, баронесса, обнажив в улыбке свои зубищи, снизошла до того, что выдавила из глубины своих телес: «C'etait charmant». Все не скрывали своей зависти к баронессе; а она вновь, взгромоздясь на свой трон, принялась величественно обмахиваться веером.

Вдруг послышался приближавшийся конский топот; пока на трибуне тащили билеты, уже пустили лошадей, и теперь они проходили мимо трибуны. Все повскакали с мест, схватившись за бинокли. Стартер еще стоял на поле, наклонив к земле красный флажок, а лошадиные крупы уже удалялись по кругу, блестя на солнце, и куртки жокеев раздувались на ветру.

Возбужденные голоса утихли, и звенящая знойная тишина прекрасного летнего дня обволокла все вокруг. В прозрачном воздухе, под уже смягчившими свою резкость солнечными лучами, все обрело приятную для глаза четкость: напротив трибуны, на поле, отливала легкой желтизной трава; на площадке для экипажей то и дело вспыхивали на солнце то стекло фонаря, то металлические бляхи на сбруе, а на сиденье вдруг обрисовывалась фигура в цилиндре; и по зеленому скаковому кругу бежали лошади, издали казавшиеся игрушечными, но ясно различимые на ярком свету. Вдали белые дома окрасились розовой акварелью, а горизонт, сверкая солнечной позолотой и бликами на речной глади, погружался в сияющую дымку; синеватые холмы искрились в ней подобно драгоценным опалам…

— Шалун! — воскликнул за спиной Карлоса какой-то господин, стоявший на верхней ступеньке.

Лошадь под красно-белым жокеем действительно вырвалась вперед. Две другие лошади шли вровень, а за ними усыпляюще-мерным галопом шел последним Владимир, впервые пущенная лошадь Дарка, светло-гнедой масти, почти белая на ярком солнце.

Секретарша из русской миссии захлопала в ладоши я стала дразнить Карлоса: ведь именно он вытащил билет с номером Владимира. А ей выпал номер Миньотки, унылой клячи Мануэла Годиньо; секретарша и Карлос держали пари на перчатки и миндаль в сахаре. Красивые зеленые глаза секретарши уже не раз ловили взгляд Карлоса; теперь она похлопывала его по руке веером, шутила, торжествовала…

— Ah, vous avez perdu, vous avez perdu! Mais c'est un vieux cheval de fiacre, votre Vladimir! [86]

Почему старая извозчичья кляча? Владимир — лучший из молодых еще не объезженных жеребцов Дарка! И может быть, он еще прославит Португалию, как в свое время прославил Францию Гладиатор! И его слава, пожалуй, затмит славу, Камоэнса…

— Ah, vous plaisantez… [87]

Нет, Карлос вовсе не шутил. Он готов держать любое пари за Владимира.

— Вы ставите на Владимира? — с живостью обернулся к нему Телес да Гама.

Карлос забавы ради, сам не зная почему, объявил, что ставит на Владимира. Публика, окружавшая их, удивилась, и все захотели поставить на Владимира, повинуясь причуде богатого светского человека, который выбрал необъезженную лошадь на три четверти чистых кровей, которую сам Дарк именовал клячей.

Карлос улыбался, заключая пари, и дошел до того, что громко предрек победу Владимиру. Со всех сторон его стали окликать, предлагая пари:

— Monsieur de Maia, dix tostons.

— Parfaitement, madame [88] .

— Майя, хотите на полсоверена?

— К вашим услугам!

— Майа, и со мной! Послушайте… И со мной тоже! Два мильрейса.

— Сеньор Майа, я предлагаю десять тостанов.

— С большим удовольствием, сеньора…

Вдали лошади поворачивали вдоль склона. Шалуна уже не было видно, и Владимир усталым галопом один шел по кругу. Чей-то громкий голос крикнул, что жеребец хромает. Карлос, все еще ставивший на Владимира, почувствовал, что кто-то тихонько дергает его за рукав; он обернулся и увидел секретаря Стейнброкена, тот тоже пожелал облегчить карман сеньора Майа, предлагая два соверена, от себя и от своего начальника, в качестве общей ставки от миссии и даже от всего финляндского государства.

— C'est fait, monsieur! [89] — воскликнул Карлос со смехом.

Теперь азарт охватил и его самого. Он сразу, едва увидев Владимира, залюбовался его сухой головой и вытянутым корпусом, но пари стал держать из желания воодушевить зрителей на трибуне, заставить загореться азартом глаза женщин. Телес да Гама всячески подзуживал его, находя все это патриотическим и шикарным.

— Миньотка! — вдруг закричал Тавейра.

На повороте Шалун уступил первенство; коротко дыша, он с трудом одолевал подъем. И теперь Миньотка, вороная лошадь Мануэла Годиньо, вырвалась вперед и ровным поскоком поглощала пространство круга, искусно ведомая жокеем-испанцем. А за ней мелькали красно-белые цвета Дарка: поначалу все подумали, что это Шалун, но, когда лошадь попала в яркую полосу солнечного света и заблестела своим почти белым крупом, изумленные зрители признали в ней Владимира. Теперь он и Миньотка вели скачки.

Приятели Годиньо подбежали вплотную к кругу и бросали шляпы в воздух:

— Миньотка! Миньотка!

И вокруг Карлоса те, что ставили на других лошадей, тоже, вытягиваясь на цыпочках возле барьера трибуны и размахивая руками, зычно подбадривали жокея-испанца:

— Давай, Миньотка!.. Давай!.. Держись, парень!.. Браво!.. Миньотка, Миньотка!..

Русская дама, исходя волнением в надежде выиграть общую ставку, хлопала в ладоши. Даже массивная фон Грабен встала, возвышаясь над трибуной и заполняя ее громким шуршанием своего сине-белого муара; граф де Гувариньо стоял рядом с ней, и его сердце патриота преисполнялось радостью: в скачущих жокеях и мелькающих в воздухе шляпах ему виделся расцвет цивилизации.