Чтение онлайн

Я смотрел, оценивал, видел: он хотел для своей Адели самой лучшей судьбы. Лучшей жизни, лучшей доли – не важно, с ним или без него. Он хотел, чтобы она не знала трудностей быта, чтобы ее лицо не исказилось сетью мелких морщин, чтобы на нем не застыло выражение озабоченности и тревоги. Он знал для этого лишь одно средство и старался как мог. Семмант противился власти времени – не желая, чтобы Адель старела, как стареет все. Рынки многому его научили: цикл «рождение-пик-распад», наблюдаемый повсеместно, дал ему почувствовать, что такое бренность. Но теперь он не хотел верить в бренность – лишь расцвет годился для его дамы.

Он хотел для нее самого долгого счастья. Верного счастья – и мне казалось, я вижу, где и в чем он ведет свой поиск. Новые образы заполняли экран монитора. Семмант строил инварианты – конструкции, повторяющие себя в большом и малом, в сиюминутном, мгновенном, вечном. Он изобретал на моих глазах способ воспроизводства – идеи, гармонии, красоты. Вычерчивал удивительные картины; подобно огню или буйному морю, они были схожи, но в чем-то всегда отличны. Их границы заключали в себе безграничную, безмерную сложность. Он искал бесконечность и находил ее след, как порядок в бескрайнем хаосе рынка.

Я отметил с некоторым беспокойством, что больше не вижу логики в его сделках. А потом стал чувствовать – тактика его действий симметрична по отношению к временным шкалам. Циклы продаж и покупок стали напоминать те самые структуры, что он вычерчивал на экране. Минутные пертурбации он проецировал в месяцы; часы и дни – в недели, в годы. Он рисковал – и выигрывал раз за разом. И, по-моему, даже не считал, что рискует.

Абстрактные образы, воспроизводясь без устали, обращались в картины, удивительно напоминающие реальность. Соцветия и ажурные своды, созвездия, замки из хрусталя, выведенные бесконечной линией, которую можно продолжать и продолжать, каждый день рождались на экране. Силуэты обрастали плотью, в ней билась жизнь. Это был еще один способ дарить даме сердца дорогие подарки. Что могло быть ценнее бесконечности, усмиренной в ее честь?.. Тончайшая линия не замыкалась на себя, никогда не перечеркивала уже сделанного. Я понимал, в том состояла его новая картина мира.

И я думал, высший порядок, воссозданный роботом, который не человек – по плечу ли он человеку? Я записывал, не смущаясь ничуть: «любовь», «самоорганизация природы», «способность выжить»… Возможность выжить – или необходимость?.. Нет ли здесь лазейки к предназначению, к смыслу смыслов, к тому неуловимому, что ищет каждый?

А Семмант, над чем размышлял он? Возможно, над тем же, над чем бились и бьются все большие умы. Быть может, пытался уяснить, осмыслить беспощадную сущность главнейшего из противоречий. Как остановить мгновение, не дать ему исчезнуть? Бессмертие – каков его рецепт, раз уж ему придумано слово?

Я будто чувствовал, как внутри его мозга шла ежедневная интенсивнейшая работа. Мириады единиц и нулей меняли сочетания – в поисках единственно верного. Семмант искал решение, свой философский камень. Если хотите, он искал своего бога. Он не знал его имени – это неудивительно. Настоящее имя не известно никому.

История Адель и Семманта захватила меня с головой – на несколько недель, до конца июля. До мадридской невыносимой жары, с которой не справляются кондиционеры. Лидия поначалу вела себя терпеливо – очевидно ждала, что все вновь станет как было. Потом терпение ее иссякло, и у нас начались проблемы.

Неудивительно – я теперь уделял ей куда меньше времени. Мы встречались, но довольно редко, и моя отстраненность так или иначе бросалась в глаза. Но главное, увы, было не во мне – точнее, не во мне самом. Скоро стало ясно: Лидию Алварес Алварес не устраивает новая Адель.

При этом, симбиоз с виртуальным был ей по-прежнему необходим. Она зависела от моих рассказов, привыкла отождествлять себя с образом, сочиненным ей в угоду. И вот, с отождествлением стало плохо, Адель стремительно перевоплощалась, становясь все более великодушной. Это касалось и ремесла куртизанки, с чем Лидия уж никак не могла смириться. Ей нравилось представлять себя шлюхой, но она не умела отдавать задаром, не соотнося даруемое с ценой. Ей было понятно, как и зачем можно спать с мужчиной за деньги – или для удовольствия, потакая своим страстям. Или, лучше всего, для того и другого вместе, но никак не в отсутствие рациональной причины, без которой не знаешь, что же именно хочешь получить взамен. «Получить взамен» было ключевой фразой. На ней, а не на «отдавать», ставились все акценты. А теперь акценты целились в никуда.

Для Лидии это было непреодолимо, нелепо. Мир, не скрепленный логикой расчета, распадался на части. Социум взрастил в ней осознание своей роли и готов был оплачивать эту роль. Каждая ее улыбка, гримаска, каждая капля ее секреции возбуждения стоили чего-то и ожидали награды. Она никогда не дружила зря – и не отдавалась мужчинам, просто даря, а не потребляя. Кое-что из моих зарисовок смущало ее и раньше – когда Адель превращалась из путаны в жрицу, и деньги были лишь поводом, не причиной. Лидия недоумевала – в ее кодексе любовь «за так» была под запретом. Иначе тебя просто примут за дуру, за провинциалку, не знающую верных правил. Иногда Лидия переспрашивала меня – где, напомни, родилась Адель? Ах, она русская… – ну понятно! Почему-то, это примиряло ее со многим. Но всему, конечно же, есть предел.

Если ты не выставляешь напоказ свою цену, значит цена тебе невелика – в этом Лидия Алварес Алварес была уверена бесповоротно. И вскоре стало видно: ее раздражает в новой Адели почти все – доброта, нерасчетливость, брутальная честность… К тому же, темы похоти и разврата отошли в моих рассказах на второй план. Подсознательно я надеялся, что в результате она просто потеряет интерес. Я уже хотел с ней расстаться, еще не признаваясь себе в этом прямо. Но вышло не так, расставания не случилось. А случилось обратное: устав терпеть, Лидия принялась бороться – за ту Адель, которая была ей нужна.

Да, я недооценил, насколько она не привыкла терять то, что ей принадлежало. Без Адель она не представляла своей жизни – как не представляла жизни без удобств, хорошей еды, одежды. Лидию приучили, что кто-то придумывает ее за нее саму, и теперь она считала, что именно так будет – обязано быть – всегда. Тот, кто раздразнил, был ей должен – продолжать, не останавливаться, раз уж начал!

Все это я сформулировал потом, впоследствии. Да и сама Лидия не понимала толком, что же именно происходит. У нее появился деятельный прищур, но суть действия была ей неясна. Ей казалось, что меня, быть может, стоит разжалобить или задобрить, и она старалась – ныла по мелочам, пыталась стать услужливее, покорней. Затем, напротив, делала вид, будто знает что-то, не известное мне. Что-то, подтверждающее ее силу, ее мудрость, неуязвимость. Поучала меня, посмеиваясь лукаво, все с тем же деятельным прищуром. Становилась назойливо-дидактичной – как учительница на уроке. Ей хотелось, чтобы я признался, что не выучил реальной жизни.

Впрочем, доставалось не только мне. Лидия стала выказывать недовольство всем, что ее окружало. Меня же то и дело ставили в пример – для того лишь, чтобы еще настойчивее утвердить свои права. Право собственности прежде всего – ее отношение ко мне стало ревностным до абсурда. Порой она звонила в неурочное время, чтобы выпросить нежных слов. При встречах ждала цветов, подарков, расхожего пошловатого антуража. С ней становилось все труднее – даже и в сексе начались придирки. Мне будто приходилось всякий раз держать экзамен: Лидия хотела всего и сразу, требовала мужских подвигов, вела себя слишком шумно. Она даже стала царапать мне спину – раньше за ней этого не водилось. Когда я возмутился, она сымитировала обиду – ей, мол, мешают самовыражаться в любви. Она вообще часто стала имитировать обиды. По-моему, она теперь нередко имитировала и оргазм.

Все это было тягостно, некомфортно. Лидия практически перестала бывать в спокойном состоянии духа. Набор ее придуманных поз расширился едва ли не вдвое. Если я уставал притворяться, что верю в искренность ее эмоций, она становилась слезливой, жалкой, потом грубила, потом подлизывалась вновь. Стыдилась сама себя, пыталась мстить – рассказывая о своем любовном прошлом. Вновь требовала мелочной заботы. Капризничала, строила из себя принцессу, жаловалась, что я не ценю ее толком. Долго и со вкусом рассуждала вслух, сколько мужчин хотели бы оказаться на моем месте. Носить ее на руках, сдувать с нее пылинки. Вон они – стоят в длинной очереди. Странно, мол, что я этого не вижу!