Чтение онлайн

Эта история, по словам Церетели, выглядит так:

— Однажды он занял у меня крупную сумму, а вернуть все не мог — не получалось. Дней за десять до смерти я встретил его в Доме кино. "Зураб, скоро получу гонорар, и все отдам!" Я руками замахал, какие счеты между нами?! Но Володя твердо сказал тогда: "Верну!" Не успел. Умер. И что вы думаете? Через какое-то время ко мне пришли два актера с Таганки и принесли большой сверток с деньгами. Оказывается, Володя, оставил список тех, кому должен, и я там шел под первым номером. Даже после смерти оставаться должником не хотел. Деньги, конечно, брать не стал. Отдал семье.

Портрет друга Владимира Высоцкого отлит в бронзе в 2001 году. В руках у него гитара. Ногой он опирается на тот стул, что стоял в комнате, когда пел, как вспоминает его старый друг: "Радостно!"

По советским понятиям Церетели считался состоятельным человеком. В среде творческой интеллигенции преуспевали сочинители популярных песен, композиторы, писавшие музыку к фильмам, драматурги идущих по стране пьес… Счетов в иностранных банках, яхт, замков, самолетов ни у кого не было. Однако дачи деревянные, «Волги», не продававшиеся в магазинах, крупные (десятки, сотни тысяч рублей) счета в сберегательной кассе наличествовали.

В ряды этих счастливцев попал и наш художник. Вокруг его имени начали рождаться легенды, имевшие некоторое реальное основание, как мы убедились на примере свадьбы с битьем хрусталя.

О другом эпизоде поведал биограф Нугзар Церетели. Дело было в том году, когда состоялась грузинская свадьба Высоцкого. Тогда к Зурабу, а он все еще продолжал заниматься украшением растущей Пицунды, приехали два товарища, и в их числе биограф. Они сели за стол без Зураба и долго его ждали. Попировать с ними он смог поздно вечером, когда дал отдых рабочим. В ресторан привел за собой знакомых, художников и искусствоведов, приехавших посмотреть на дела его рук, о которых пошла молва.

В конце кутежа, где восседало двенадцать человек, на столе появился набор из трех бутылок марочного коньяка, стоивший значительной части месячной зарплаты советского служащего. Вот тогда Нугзар, поэт-переводчик, решил перещеголять друга, когда тот ушел оплачивать счет. И попросил официанта принести еще дюжину коньячных наборов в подарок каждому гостю. Но в легенду Нугзар не попал. И этот счет Зураб, увидев сюрприз, взял на себя.

Тогда он твердо знал, деньги у него не переведутся. На следующий день с утра пораньше вернулся к делам, а его друзья продолжали допивать марочный коньяк в номере гостиницы. Это обстоятельство, на мой взгляд, объясняет, почему Зураб Константинович на жизненной дистанции далеко обошел друзей юности — никто из них столько не работал, как он. Трудоголизм оказался сильнее алкоголизма. И никотина. Когда почувствовал, что курительная трубка мешает держать в руке карандаши и кисть, то выбросил ее. С тех пор не курит.

Кроме «Арагви» и Дворца профсоюзов появился другой большой заказ. На окраине Тбилиси на загородном шоссе протянулась железобетонная коробка автовокзала. Отсюда расходились маршруты в большие и малые города. Тогда в СССР на автобусах можно было пересечь при желании всю страну от Балтики до Тихого океана. И тот заказ пришелся на здание, сооруженное вдали от исторического центра. Проектировал здание Шота Кавлашвили, тот самый Шота, что поручил роспись детского кинотеатра… Архитектура вокзала и здесь была без затей: двухэтажный прямоугольник с застекленными фасадами и галереей для пассажиров.

И вдруг на плоской глухой стене засияла мозаика, которая в документах называлась "История транспорта". И здесь приверженец фантазии остался верен себе. Когда перед глазами приемной комиссии предстал завершенный фасад, то никакой декларированной "истории транспорта" никто не увидел. Ее олицетворяли разнокалиберные колеса телег со спицами. И застрявшие в невообразимой пробке машины без водителей, повозки без всадников. Они напоминали авто и коляски, которые бегали по городу в детстве автора, пугая прохожих кваканьем клаксонов и криками ямщиков. Казалось, роспись делал ребенок, а не выпускник Академии художеств. Сверху на всю эту толчею спускались на разрисованных парашютах крохотные человечки, какими их изображают в детском саду.

Площадь мозаики равнялась 240 квадратным метрам. "История транспорта" появилась вслед за «Урожаем» и «Трудом». Эти мозаики со столь социально-значимыми названиями дали основание советским искусствоведам сравнить их с росписями монументалистов Мексики, тяготевших к коммунизму. Их творчество, что ставилось им в заслугу советскими искусствоведами, "по праву стало синонимом борющегося искусства, несущего народным массам передовые идеи социального обновления, отстаивающего достоинство человеческой личности, ее право на свободу и просвещение". Фрески восхвалялись за "любование пафосом труда", "утверждение революционной борьбы" и подобные достоинства, ценимые трубадурами социалистического реализма.

Ничего подобного нет на любой мозаике нашего героя, будь то в столице Грузии, будь то на родине Ильича. Никакой "революционной борьбы" и "передовых идей", под которыми, конечно, подразумевались идеи коммунизма. Никогда не любовался Зураб "пафосом труда", хотя сам трудится как вол, попавший на его мозаики. Любовался он красотой природы и человека, подшучивал над всем, что видел, выражая свою любовь и юмор в форме детского рисунка. И в каждой росписи, в каждой картине прятал свое блистательное умение рисовать натуру с точностью, равной фотографической.

Как удавалось в годы, когда от каждой большой картины требовались идейность, верность канонам партийного искусства — обходить догмы? По-видимому, сыграла роль отдаленность новостроек Тбилиси от всевидящего ока Москвы. Желание местной власти как-то проявить себя независимо от указаний "старшего брата". Да и в столице СССР потеплело. Никто в Тбилиси из Академии художеств СССР больше не приезжал, чтобы снять с защиты картины дипломников за «формализм».

В мозаику автовокзала Зураб внес рельеф, поразивший новшеством специалистов. Как пишет академик Олег Швидковский: "Мозаика автовокзала особенно монументальна и пластична, что достигается введением в мозаичную плоскость рельефа. Кажется, что панно не выложено из крохотных кусочков смальты по бетонной поверхности, а вырублено из куска ярко-красного камня".

Колеса и машины то выступали, то уходили в стену, цветная смальта наносилась на рельеф, мозаика приобретала все более объемную форму. То был еще один шаг к открытию, которое принесло Церетели мировую известность. Это случилось спустя год на берегу Черного моря…

Как отразил излюбленную советскими художниками тему «Труда» наш монументалист, мы знаем. Возникает вопрос — как ему удалось обойтись без образов вождей, тружеников заводов и полей? Очевидно, потому, что слишком много было желающих взяться за эту и другие выигрышные и хорошо оплачиваемые темы. В конкуренцию с ними Церетели не вступал.

В то самое время, когда он занимался фресками автовокзала, в столице Грузии создавался Парк Победы. Идею триумфа в войне олицетворяла «Родина-Мать», как то было принято повсеместно в СССР. Громадную фигуру установили на вершине горы. С нее спускались широкие каменные ступени. По ним скатывались волны фонтанов. Там, где поток впадал в чашу бассейна, Церетели протянул на подпорной стенке гирлянду красных фигур разной формы, напоминающих не то книги, не то флаги. В центре этой развески выделяется красно-оранжевый круг на картуше — щите со срезанными углами. Эту гирлянду можно трактовать как знамена, озаренные лучами солнца Победы.