Чтение онлайн

За несколько лет до триумфа в Кремле по случаю вручения золотой медали лауреата Ленинской премии Церетели удостоился похвалы, которая его обрадовала как самая желанная награда. Он получил ее от Сикейроса. Весть о мозаиках неведомого грузина дошла до желанного гостя Советского Союза. Он регулярно бывал в Москве, поскольку являлся членом международного жюри по присуждению Ленинских премий "За укрепление мира между народами", советского аналога Нобелевской премии мира.

Будучи в Тбилиси в 1972 году, Сикейрос первый раз встретился с Церетели, побывал в его мастерской на горе Багеби. Гостю, естественно, был устроен прием. Мексиканца тогда поразили объемные мозаики. О таких мозаиках, очевидно, он сам мечтал. Сикейрос уехал и оставил Зурабу известный нам письменный отзыв. Сикейрос знал цену своим отзывам. Однажды, побывав в советской столице, он пожелал встретиться с гонимым властью молодым художником в гостинице «Москва». И после того, как тот за несколько минут сангиной нарисовал его портрет, написал, что автор — великий художник и глупцы те, кто ему мешает стать на ноги. То был Илья Глазунов, которому очень пригодился автограф друга Советского Союза и члена коммунистической партии Мексики. Не просто рядового члена, а одного из ее основателей, не раз сидевшего в тюрьме за слишком передовые взгляды. Сикейрос в молодости слыл ярым коммунистом сталинского толка, пытался убить Троцкого.

Что не помешало Западу чтить Сикейроса как великого художника, хранить его картины в музеях, поручать ему, коммунисту, расписывать дворцы, украшать фасады и стены. Сикейрос первый применил керамическую мозаику для росписи стен.

В отличие от мексиканца Зураб никогда не конфликтовал с властью. О нем в молодости не писали плохих статей в прессе. Ко дню встречи с Сикейросом он был заслуженным художником Грузии, лауреатом Государственной премии. Для Сикейроса не имели особого значения государственные награды и почетные звания полюбившегося ему грузина. С первой встречи он увидел в нем собрата по искусству, который не повторяет достижения монументалистов прошлого, его самого, а идет своим путем.

Зураб показал дорогому гостю мозаики Дворца профсоюзов и автовокзала. В «Арагви» они посидели славно под стеной, по которой бычки волокли громадную посудину с вином. Сикейрос пообещал через год снова встретиться с Церетели, чтобы увидеть, чем закончится работа в Адлере. Слово сдержал, перелетев через океан в 77 лет. И не пожалел, что много времени потратил на дальнюю дорогу. На берегу Черного моря искренне поразился, увидев покрытые мозаикой крупные пластические композиции, увидел МОЗАИКУ В СКУЛЬПТУРЕ, что никто в мире не делал. В итоге визита 3 мая 1973 года появились слова, которые утверждали, что творчество Зураба Церетели вышло из национальных рамок и приобретает международное значение. Эти слова написаны за год до кончины великого мексиканца, успевшего увидеть «Коралл». То был первый акт международного признания, полученный за несколько лет до триумфов в Новом и Старом Свете.

Конец третьей главы

Миниатюру превратил в картины.

Первый раз за границу, в Париж, Зураб отправился никому неведомым молодым художником, писавшим на чердаке картины и карикатуры для журнала. По вызову родственников не раз бывал в столице художников, откуда возвращался, как мы знаем, с большими чемоданами.

В сорок лет он летел в Латинскую Америку. Там ему представилась возможность своими глазами увидеть стены, украшенные знаменитыми монументалистами. Но спешил туда не в качестве туриста. Ему Министерство иностранных дел СССР поручило оформить здание посольства СССР в столице Бразилии.

Построил посольство Михаил Посохин. Он рекомендовал МИДу испытанного на Пицунде соавтора, с которым давно подружился. (И породнился, когда подросла дочь Лика — Елена, вышедшая замуж за Михаила, сына архитектора. В том первом браке родился в 1978 году внук Василий. Во втором браке родился внук Резо.

Дальний перелет из Москвы закончился посадкой в городе, заложенном в том году, когда Зураб заканчивал школу. Строили новую столицу с необыкновенным размахом. Замечательный план архитектора Косты предстал во многом претворенным усилиями Нимейера.

Площадь Трех властей заполняли здания парламента, правительства и правосудия. Над искусственным водохранилищем красовался Дворец рассвета, резиденция президента. Все сооружения были моложе Зураба: и Собор, и национальный музей, и театр… Все новое, что могла себе позволить архитектура середины XX века, нашло здесь себе место. Небоскребы и эстакада с четырьмя уровнями, подобно которой нет в Москве поныне, двенадцать одинаковых зданий министерств, точно двенадцать петровских коллегий в Северной Пальмире, — все это поражало и вдохновляло. Природная жизнерадостность Зураба усиливалась от сознания, что судьба вновь улыбается ему. Хорошо жить и работать рядом с такой красотой, такими людьми. Его познакомили с Нимейером. Тот пригласил в мастерскую, показал свои проекты.

— Нимейер не просто архитектор, он поэт-архитектор. Поэт пластики. Он посмотрел мои работы, и они ему понравились. Я был у него на даче. У него интересная дача, там бассейн, скульптура стоит. Потом мы вместе поработали в государственной резиденции на океане. Я там сделал эмблему, огромную искусственную стену. Та стена была выколотка из бронзы. Бронза позеленела. И все думали: "Откуда русские привезли такой огромный малахит?" Какая была тема? Бразилия — страна любви и футбола. Вот это тема — и была у меня: спорт и любовь. Здоровое тело рождает здоровую любовь, и здоровая любовь здоровое долгожительство рождает.

— Вам ведь и самому хотелось любить? В Бразилии столько красавиц…

Нет, откуда, я работал там. Там жара. Но жара на меня очень хорошо действует. Когда все спали днем, у меня энергия… Я, например, живописью занимался, там много этюдов сделал. Ну и что, что хотелось?! Советский Союз был, сзади все смотрел за каждым за границей, я был, как в анкете писали, "морально устойчив!" Работал!

На улице никого нет. Аллею делаю в резиденции, посол мимо меня проезжает. У него кондиционер в машине. Останавливается и говорит: "Ты что, с ума сошел?! Сейчас же обратно!" А на меня жара хорошо действует. Все с ума сходили. Жара, солнце — хорошо. Солнца много не бывает.

Там был такой эпизод. Я дружил с сыном прокурора, итальянцем по происхождению. Он толстый мальчик был, любил пиццу. Пили немножко пиво. Однажды он прибежал, волновался: "У папы на столе лежит список на арест. И в списке Нимейер. Что делать?"

— А ты вычеркни из списка…

Мы его, можно сказать, спасли. Он улетел во Францию и там построил дом коммунистам.

Строить в столице Бразилии — было знаком высшего доверия и для Посохина, и для Церетели, которому к тому времени исполнилось сорок лет. За океаном открылись новые горизонты. Начался период творчества, падающий на вторую половину 70-х годов. Его можно назвать Зарубежным, он протекал в государствах Европы, Азии и Америки. Первым — оказалась Бразилия. До нее все мозаики и витражи возникали на Черноморском берегу, в парках и новых районах родного города. К улицам и площадям центра Тбилиси, Москвы — пока не приблизился. Там работали другие известные мастера.

В одном из буклетов, посвященных Церетели, вся работа в посольстве уместилась в нескольких строках: "Бразилия — общее решение интерьера, чеканка по металлу, чеканка и травка по цветному металлу, хрустальная люстра, витражи".

Впервые пришлось проявить себя не в профсоюзном дворце, общедоступном клубе, а в посольстве сверхдержавы. Парадный зал приемов, кулуары, холлы, лестницы, посольский клуб с концертным залом, — всего коснулась его рука. Стену парадного зала заполнила панорама Московского Кремля. Там — применил чеканку и гравировку по золотистому металлу. Создавая образ Кремля, следовал традиции академии — верности натуре, реализму. А на противоположной стене картина творилась по законам парижской школы, воображением и фантазией. В центре панно светил диск солнца. Свет, множенный огнями люстры, падал на стены и башни Кремля на противоположной стене зала. Его пространство перекрывалось бронзовыми решетками, служившими оправой ярких витражей. Сотня чеканных клейм, как на старинных иконах, иллюстрировала историю Советского Союза.