Чтение онлайн

Утро такое хорошее было. Мне стало казаться, что и в моей жизни всё будет хорошо.

Я открыл двери своим ключом, беззвучно поднялся на второй этаж, срабатывала многолетняя привычка не шуметь, быть аккуратным, отмытым, трезвым, незаметным, и собрался юркнуть к себе, поспать немного.

Максим стоял на верхней ступеньке.

— Явился, урод? — это был риторический вопрос, ответа Максим не ждал.

Я молчал.

Кажется, Максим вчера перебрал, сегодня его распирала похмельная злоба. Его ненависть искала выхода, ему под руку неловко подвернулся я.

Я не жалуюсь. Нет. Мне себя жаль в тот миг не было. Я был виноват. Попался. На глаза разозленного, похмельного Максима.

— Ты хоть понимаешь, что мы! За тебя! Отвечаем?! — проорал Максим, рубя фразы.

И бессмысленность этих его слов сорвала мне крышу.

Нет. Еще вчерашние три глотка пива были лишними.

— Ты за меня отвечаешь? — я никогда так не смеялся.

Не истерика, честное слово. Просто стало очень смешно. Я ржал ему в лицо и видел, как наливаются кровью и без того красные глаза, как он разминает кулаки, как тянется ко мне.

Он не ударил меня. Нет.

Максим легонько толкнул меня в грудь. И я покатился по всей лестнице.

Падать я научился за свою жизнь отлично, свернулся тугим клубком и прокатился по лестнице колобком, только на последней ступеньке случайно выставил локоть и ударился так, что искры из глаз посыпались. Локти и колени — самые больные места, а у меня еще и острые, некрасивые. Да и весь я тощий, длинный и неловкий, красивым никогда не был.

Решение пришло вмиг.

Хватит.

Три дня я как-нибудь обойдусь без всякой опеки.

Рюкзак с вещами и паспортом был давно собран, на всякий пожарный случай, валялся на первом этаже в кладовке на видном месте, прятать надо именно так, я бросил туда сверху аттестат. Жаль, кроме пары книг, запасных джинсов, майки, свитера, куртки и пластикового плаща-дождевика в нем ничего не было, но подниматься к себе в комнату я не рискнул. Денег в кармашке рюкзака оказалось мало. Ничего. Если не получится найти работу, милостыню буду просить. Стыдно мне не было. Как-нибудь. Только подальше отсюда.

Я выскочил за дверь и побежал: надо было побыстрее выбраться из города.

Шел, ехал на пригородных маршрутках, брел в толпе, а когда закончились деньги, начал поднимать руку, но автомобили проносились мимо.

Правильно.

Я такому странному парню тоже бы не остановил.

И всё-таки правдами-неправдами за одни сутки, зайцем на двух пригородных автобусах, затесавшись между людьми и баулами, корзинками и сумками, я добрался до губернского города. И там потемнело в глазах от голода. Было раннее июньское утро, цвел по второму или третьему разу белый шиповник, сладко пахло подсушенным скошенным сеном, а я сидел на скамейке и пытался побороть черных мушек перед глазами.

Раздобыть хоть какую-нибудь еду прямо сейчас было сложно, надо подождать, пока откроются кафе. Милостыню лучше не просить, полицейские, наверняка, меня ищут. Да и одежда моя стала насквозь пыльной, надо было где-то почиститься в укромном уголке. Сам я пропотел за сутки в дороге. Сейчас я искренне пожалел о крохотном душевом уголке в своей комнате.

Поесть удалось, я стянул пару кусков хлеба из хлебницы в уличном кафе. Пригоршню воды зачерпнул из роскошного фонтана, который украшали белые мраморные и коричневатые металлические скульптуры. Эти мощные рыцари, прекрасные женщины были из какой-то легенды. Из какой? Я не смог вспомнить.

Пошатавшись по улицам, притворяясь невидимкой, я выбрался за город. Широкая река с песчаными белыми пляжами манила меня. Но к воде спускались домики. Щетинились яркой черепицей и белели стенами уютные для своих хозяев коттеджи. Я ушел подальше от домов и наткнулся на великолепную заводь. Конечно, берег зарос травой, но она казалась такой мягкой свежей прохладной, что я скинул кроссовки и прошелся по шелковистому берегу, травинки ласкали кожу, словно ворс мягкого дорогого ковра. А вот вода была холодная, но я разделся, сполоснул джинсы, майку и забрался по горлышко у берега отмокать.

Откуда она появилась? Девушка, тоненькая большеглазая, изящная, как олененок из мультика. Как же его звали? Бенби? Или Банби?

Встала почти надо мной и уставилась глазищами мне в лицо.

Как я теперь вылезу? Я ж без ничего. И ноги уже свело от холода. Нырнуть, так и не вынырну, судорогой сведет мышцы.

— Эй, — просипел я, — отвернись. Будь человеком.

— Зачем? — уставилась она еще пристальнее мне в лицо.

— Не смотри, как вылезаю, — прохрипел я, — голый я, если тебе непонятно.

— А… — девушка покраснела и быстро отвернулась.

Я выбрался на берег и торопливо влез в джинсы, мокрые. Ничего, на мне и высохнут.

— А ты из коттеджного поселка? — кивнул я головой в сторону аккуратных домиков с алой черепицей, чтобы хоть как-то продолжить вежливую беседу.

— Да, нет, не совсем, — испуганно посмотрела на меня девушка-олененок.

Кажется, тема ей не зашла.

— Почему одна гуляешь? Без присмотра? От мамок-нянек сбежала? — съехидничал я.

— Сбежала, — прошептала девушка и зябко поежилась. — А ты кто такой? Откуда всё про меня знаешь?

Мне хотелось сказать, что я — Никто-Ничего, так звали забавного принца из старой сказки, но я пробормотал только:

— Меня Иваном зовут. А тебя как?

В конце концов, Иван Сергеевич Иванов в России — это и есть Никто-Ничего.

— Я — Алёна, — девчонка устроилась на каком-то корне и сжалась, сразу став похожей на пригорюнившуюся Алёнушку с несказочной картины Васнецова.

— Из дома улизнула? — я надел влажную майку и почувствовал себя спокойнее.

Всё-таки голым быть отвратительно, будто тонкая майка и привычные джинсы — были моими доспехами или, лучше сказать, раковиной, точно домиком улитки.

— Да. Нет. Неважно, — Алёнка была верна себе.

— И какие планы? — я вспомнил, что сказочного олененка звали Бэмби.

Она молчала. Странная девушка, были у меня неродные сестры в других семьях, трещали, почище сорок, а эта молчит, только смотрит и ресницами пушистыми хлопает, как большая кукла.

— Что ты собираешься делать дальше? — поправился я.

— Не знаю, — прошептала она и всхлипнула.

— Перестань, — я сунул ей платок из кармашка моего рюкзака.

Платки из тонкой ткани в клетку я покупал сам. Стирал и утюгом их наглаживал, нравились мне такие платки, не бумага безликих одноразовых салфеток, а пахнущая свежестью и домашним жаром утюга ткань. Мне казалось, что их кладет мне в карман мама, которую я никогда не видел.