Чтение онлайн

Поручник Хмужиньский погиб еще до начала форсирования Нейсе — чувство долга все время бросало его на передовую.

Или другой случай во время боев под Будишином. Я находилась на артиллерийских позициях. Немцы засели, укрывшись за строениями. К счастью, их не поддерживала артиллерия. Наша пехота и подразделения советских частей перешли в атаку. Расстояние до врага было довольно большое. Пробежав несколько шагов, наши солдаты падали, потом вскакивали, бежали и снова падали. Под сильным вражеским огнем они вынуждены были залечь. Началась продолжительная перестрелка.

На поле боя осталось несколько раненых и убитых. И вдруг все мы увидели, как кто-то из наших пополз в ту сторону. Это была санинструктор. Свистят пули, летят снаряды, а она словно ничего не слышит и не видит. Перевязала одного, другого, ползет к третьему. Вдруг привстала, затем пригнулась. На глазах у всех раздевается. С ума, что ли, сошла? Разорвав на себе гимнастерку, опять склонилась над раненым…

«Огонь!» — кричит советский старшина-артиллерист в польском мундире. Снаряды накрывают немцев, летят балки и кирпичи. Наши поднимаются в атаку и с ходу захватывают строения.

У нашей газеты «Ожел Бялы» было только две страницы, и, естественно, места не хватало — ведь о стольком хотелось написать. Мы, фронтовые журналисты, еще в большом долгу перед нашими товарищами по оружию. Поэтому мои воспоминания военных лет — это прежде всего воспоминания о них. В то время любая работа, в том числе и наша, корреспондентов и типографских рабочих, требовала самоотверженности, но все равно ее нельзя было сравнивать с. тем, что делали солдаты на фронте.

В Ротенбурге типография нашей редакции попала под артиллерийский обстрел. От взрывов и сотрясений рассыпались наборные кассы со шрифтом. Все это надо было собрать, потому что шрифтов у нас было мало. Каждую букву пришлось снова положить в соответствующую ячейку, чтобы вновь набрать газету… Делалось это вручную при керосиновых лампах, а иногда даже при автомобильных фарах, освещавших помещение типографии через окно.

Не удивительно, что после такой встряски номер газеты выглядел довольно оригинально: буковки не подходили одна к другой и прыгали в разные стороны. Но солдаты получили газету вовремя. Услышав над головой рокот «кукурузника», они кричали: «Над нами «Ожел Бялы»!» Это наш коллега из отдела пропаганды сержант Соболевский таким образом развозил газету — сбрасывал ее прямо над подразделениями.

Случалось, что редакция находилась очень близко от передовой. Тогда рядовому Малиновскому приходилось печатать номер в «студебеккере» во время движения колонны.

Я догнала редакцию в Нешвитце. Уже издалека мы заметили кружившие над городком фашистские самолеты, которые из пулеметов обстреливали улицы. Не успели мы вырваться из окружения и проскочить захваченный немцами отрезок шоссе, как опять попали в переделку. Один из немецких самолетов заметил нас, оторвался от своей группы и, видимо, решил поохотиться за нами. До города мы добрались пешком. Кроме наших частей там уже были освобожденные военнопленные — французы, англичане, американцы. Их освободили польские солдаты.

Там, на Нейсе, под Будишином и Нисками, в памятные апрель и май 1945 года мы мечтали только о том, чтобы раз и навсегда сломить гитлеровский фашизм и чтобы наконец настал мир. Солдаты — сыновья безземельных крестьян из Белостокского, Люблинского, Жешувского воеводств — слышали от политработников, что они смогут поселиться в возвращенных Польше западных районах и получить там землю. «Это было бы хорошо», — говорили они. Но еще шла война, и, идя в бой, они прежде всего думали о тяжелых годах, проведенных в оккупации, о тысячах невинных жертв в Майданеке и Освенциме, о своей любимой Варшаве, которая по замыслам немцев должна была стать только «географическим понятием».

Тем радостнее было наше возвращение на родину. Долгожданный мир! Мы возвращаемся победителями. Теперь сами будем решать свою судьбу, строить новую жизнь. «Политиканы», — можно было услышать тогда. Но это было не политиканство, а уверенность в правоте дела, за которое мы боролись. Фронтовая дружба и чувство долга перед родиной придавали нам силы.

День 29 апреля 1945 года подходил к концу. Я написал последний наградной лист за форсирование Одера и лег спать. В середине ночи кто-то потянул меня за руку. Я открыл глаза. Разведчик сунул мне телефонную трубку и сказал: «Начальник штаба».

То, что я услышал по телефону, вмиг прогнало сон. Я хотел еще о чем-то спросить, но не успел. Уже другой голос сказал: «Отключаю линию». Раздался треск, а потом наступила тишина. На размышления времени не было.

— Соедини с огневыми позициями, только поскорее! — сказал я разведчику. — Хватит спать! — бросил я в сторону проснувшихся от шума Сашки и Федосеева. — Будить солдат! Телефонисты пусть смотают кабель. Я иду на огневые позиции. Едем в Берлин, поняли? Сашка, за мной…

Телефонисты догнали меня в лесу и уже не отставали ни на шаг. В такой короткий срок смотать всю линию связи было делом нелегким. Спотыкаясь, почти падая, шли за мной солдаты, а катушка с кабелем скрипела и грохала.

Вот и позиции. Орудия, вытащенные из окопов, уже были прицеплены к автомобилям. Оставались считанные минуты. Подошел командир батареи.

— Извини, — сказал он, — но я не могу командовать. Все еще плохо чувствую себя. Заменишь меня.

— Хорошо, — буркнул я. — Я только в штаб и мигом назад.

Когда возвратился, наша батарея уже стояла на шоссе. За ней 8-я батарея, затем 9-я.

Через минуту раздалась команда: «Командиры батарей… в голову колонны». Бросив шинель Сашке, я пошел вперед.

Прозвучал приказ трогаться. И вот на дороге большой указатель с надписью: «Берлин», а внизу: «Центр города — 7 км».

Мы на минуту остановились. Трудно было представить, что мы уже в районе Берлина. С юга доносился протяжный гул артиллерии. В нем трудно было выделить одиночные выстрелы или взрывы. Солдаты взволнованы — ведь мы едем в самый центр этого ада.

Предместья Берлина не разрушены. Из зелени во многих местах выглядывают округлые купола из железобетона. На перекрестках улиц стоят своеобразные доты с амбразурами. Видимо, никто не пользовался ими. Стоят одиноко и смешно, как ненужная декорация.

Нас минует колонна «катюш». На их рельсах сверкают снаряды. Колонна идет полным ходом. У первой машины включена сирена. Она воет и требует уступить дорогу. Мы сворачиваем вправо. Неподалеку от нас виднеются виллы. Нигде ни души. Куда все подевались? Спрятались в подвалах или удрали на запад? Гитлер запретил убегать. Приказал брать оружие в руки и бороться до конца. Детей не видно — их тоже забрали в армию. Дали панцерфаусты и приказали стрелять в русские танки.

Проезжаем парк, потом фабричные постройки большого предприятия, въезжаем в самую гущу домов и улочек.