Чтение онлайн

Через несколько минут он вернулся.

— Ты что-нибудь слышал о проекте “Маджестик — 12”? — понизив голос, спросил он.

Ну, как же. Сорок седьмой год. Штат Нью-Мехико. Первый задокументированый контакт с НЛО. Об этом не писал только ленивый. Почему ты спрашиваешь? По последним данным уфологов НЛО — это ангелы, мимикрирующие под влиянием достижений науки и техники.

Роджер оглянулся по сторонам и понизил голос чуть ли не до шепота.

Месяц назад в моем баре гуляли солдаты Международного дивизиона ООН, из тех, что охраняют Институт. Их срок службы здесь заканчивался, и они собирались на следующее утро лететь домой. Они здорово набрались в тот вечер и кое о чем спорили. Как я понял, спор произошел из-за того, что один из них сказал, что их “нечто” из “ангара-15”, того, в Нью-Мехико. Другой его сослуживец утверждал, что их “штука” не имеет к “Маджестику” никакого отношения и она откуда-то из этих мест.

— Не нравится мне это, — добавил он после некоторого молчания.

— Что именно? — спросил Борис.

— Вся эта мышиная возня вокруг летающих блюдец. Эти яйцеголовые умники не понимают, что такая “тарелочка” может быть инопланетным ящиком Пандоры. Мало нам своих проблем: ядерные бомбы, СПИД, загрязнение окружающей среды, так они еще в порыве своей идиотской любознательности втащат в наш мир какую-нибудь инопланетную напасть, которая окажется хуже всего вместе взятого, и от которой нас не спасет опыт всех предыдущих поколений. У нас нет иммунитета против этого.

— По-моему, ты все усложняешь, — сказал ему Борис.

— Старческая мнительность, — согласился Роджер. — Брюзжу по-стариковски.

Ну-ну, — сказал Борис. — Что еще? За неделю до твоего приезда у одного из местных “поехала крыша”. Совсем сошел с катушек. Пытался застрелить из ружья свою семью и, в конце концов, пустил заряд дроби прямо себе в голову. Его жена утверждает, что ее муж сошел с ума из-за того, что слишком много общался с психами. Говорят, в Институте самая большая психиатрическая больница в Европе, если не в мире. Правда, это нигде не афишируется. Короче, ничего конкретного, — сказал Борис. Я тебе рассказал о том, что знаю сам, — ответил Роджер. — Стоит ли в это лезть? Большей частью все это выдумки твоих мнительных соотечественников из числа обслуги Института. А я и не лезу, Просто так — интересуюсь. Ищу сюжет для своей новой книги. А то роман как-то не вырисовывается. Мне уже тридцать шесть лет, возраст более чем зрелый. Пора бы уже написать какую-нибудь нетленку, дабы увековечить доброе имя Ласалей. Ведь через лет сто о моих репортажах никто и не вспомнит.

Борис задумался. И действительно, сколько раз он пробовал написать что-нибудь серьезное — все впустую. Написав страниц тридцать-сорок, Борис быстро терял к этому интерес, и несостоявшийся роман отправлялся в стол, где ему и суждено было истлеть от времени. Жестокость, кровь и грязь воины казалась Борису более реальными, чем спокойный размеренный быт мирной жизни. Писать о мелких и суетных страстишках добропорядочных и законопослушных граждан, живущих вдали от взрывов и бомбежек, вдали от массовых расстрелов и газовых камер ему казалось скучным и глупым занятием.

А ведь ты псих, фратер, думал про себя Борис. Война и тебя доконала. Ведь ни о чем, кроме этой крови и грязи ты писать не можешь. Война въелась в тебя как ржа в железо и никакой водкой ее из себя не вытравишь. Такая жизнь противоестественна для человека, но и тебя без очередной порции адреналина начинает трясти, как наркомана во время “ломки”. И не живется тебе спокойно и не пишется о том, как Он любил Ее и Она любила Его, но была Ему неверна со всеми подряд. О том, как Он страдал и о том, как страдала Она. И о Ее метаниях от мужчине к мужчине, из постели в постель. Это читали и говорили бы “как это проникновенно”, потом поставили бы по этой книге фильм, а по этому фильму учили бы жить своих детей. Маразм! Может, ты и псих, Борис, но и остальные не лучше. Среди братии кинематографистов бытует такая шутка: “Для того, чтобы получить “Оскара”, надо снять фильм о безногом, слепом негре-иудее, транссексуале, нашедшем смысл мироздания между двумя половинками “гамбургера”. Эх! Написать бы роман о чистой светлой любви. Но как писать о том, чего не знал и не знаешь. А если и знал, то это было так давно, что успел все уже забыть. Несколько раз Борис садился за очередное литературное творение и несколько раз ловил себя на том, что пишет о самом себе. Имена у его героев были разные, внешность тоже, а место действия очень походило на родной Орбинск. Все как у Микки Спиллейна, американского детективного романиста. Главный герой, приезжает в родной город, где он давно не был, и тут с ним происходит… Вот тут у Бориса все стопорилось. Он просто не мог себе представить, что еще может произойти с его героем в мирное время в городе подобному Орбинску. Разве что с крыши на голову упадет кирпич. Может, плюнуть на все и писать так, как пишется, — размышлял Борис. — Писал же Ремарк о себе, и ничего. Каждый его герой нес в себе отпечаток его самого. Творческий человек должен пропускать все через призму собственного «Я». А иначе получится сухой бухгалтерский отчет. К тому же Ремарк не боялся повторяться. Но он писал о том, о чем знал не понаслышке. А что я знаю об обыкновенной жизни кроме праздного времяпровождения в барах да съема любвеобильных девиц в злачных местах. Но если я не могу писать об этом, значит, и эту жизнь я знаю плохо.

— Кстати, — прервал его размышления Роджер, — я думаю, МОССАД удовлетворит твое любопытство лучше, нежели отставной морпех.

Борис посмотрел через плечо, куда кивнул бармен. В бар входило генетическое недоумение под названием Изаксон. Никакой вековой печали в его глазах, свойственной потомкам Моисея не наблюдалось. Наоборот, они светились изнутри каким-то явно нездоровым весельем. На Бориса он налетел с очередным анекдотом:

Продают рыбу, живую, в бочке. Абрам спрашивает:

— А у вас рыба свежая?

— Ты чито, не видишь, она живая? — говорит ему продавец.

Абрам говорит:

— У меня Сара тоже живая, но не свежая.

Белокурый ангел разразился похабным плотоядным хохотом, Роджер выдавил из себя пару смешков, Борис даже не улыбнулся.

— Не смешно, — сказал он Фридриху, — старо, как моя жизнь. Лучше скажи мне, юный собиратель древностей, что ты знаешь об Институте?

— Об Институте? Чего там знать! Грибы, собаки, психи. Муть! Тоже мне: дом Эшеров, ха-ха. Жидо-массонское логово.

— А почему жидо-массонское? — недоумевая, спросил Борис.

— Книжки читать надо, — с чувством превосходства ответил Фридрих, — по большей части исторические. А история, как известно, говорит, что если где-то творится что-то непонятное, то в этом замешан Кац, Рабинович или Вайсберг.

Мир определенно сошел с ума, подумал Борис, самый ярый антисемит — еврей. Хотя этим сегодня вряд ли кого-то удивишь. Он повернулся назад и оглядел бар. Те же лица, что и вчера, и на них тоже выражение скуки. Интересно, — думал Борис, — у меня такое же выражение или нет? Хотя я то чем лучше? Скучающий журналист эпохи буржуазного застоя. А какого черта, собственно говоря, я скучаю. В конце концов, журналист должен проверять все версии. Есть повод взглянуть на восьмое чудо света под названием Институт, тем паче я его еще ни разу не видел.

Борис достал из кармана деньги и положил их на стойку.

— Ну, фратер, до встречи, — сказал он Роджеру. — Труба зовет.

— Далеко собрался? — бармен подозрительно взглянул на Бориса.

— Возникла кое-какая идея. Да и мне необходимо развеяться.

— Удачи. Только не нарывайся на неприятности — напутствовал его Роджер.

— Неприятности — мое второе имя, — задорно ответил Борис. — Но я буду осторожен.

Махнув на прощание рукой, он вышел из бара. Перед баром стояли несколько такси. Когда-то по городу таксовали старенькие раздолбанные “Волги”. Покрышки на них были настолько лысыми, что рисунок протектора уже был практически неразличим, а бампер обычно подвязывался проволокой. При езде они так скрипели и дребезжали, что казалось, вот-вот рассыпятся на ближайшем повороте. Теперь же возле бара стояли три сверкающих, ухоженных “мерседеса” с шашечками на желтых боках. Ну, чем не Европа? — подумал Борис. — Катаемся на “мерседесах”, колбасы дешевой завались — все довольны, “ешь ананасы, рябчиков жуй”.

Водитель такси соответствовал. За рулем сидел, как будто только что из Гарлема, иссине-лиловый негр. Похоже, он один чувствовал себя в этой духовке нормально. Борис даже не удивился. Вот тебе и интернационал, подумал он, пролетарии всех стран в действии.

— Куда едем, фратер? — осведомился таксист на довольно понятном местном диалекте.

— В палату номер шесть, — ответил Борис. — И пояснил в ответ на удивленно-вопросительный взгляд шофера. — В Институт.

Водитель еще более недоуменно пожал плечами, и такси тронулось с места.

Институт располагался километров в десяти от города. Шофер предупредил, что больше пяти минут он ждать не будет. Если Борис вздумает задержаться, то обратно ему придется идти пешком. Таксист заметно нервничал, и по всему было видно, что ехать к Институту ему не хотелось. Борис его успокоил, сказал, что ждать ему не придется. Черт с ним! — решил про себя он, — Обратно доберусь как-нибудь сам. Всю дорогу таксист посматривал в зеркало заднего вида, но Борис не заметил ничего подозрительного. Правда некоторое время от бара за ними следовала одна машина, но как только такси выехало за пределы города, ее пропал и след.