Чтение онлайн

Аполион Никанорович, — окликнул его Девилсон. — Будьте любезны, подойдите к нам.

Маленький человечек на маленьких колесом ножках живо подкатил к ним. При ближайшем рассмотрении он походил на розовощекого моложавого гнома. Его светящееся дружелюбием лицо выражало предельное внимание и желание услужить. Небольшая плешка, простецкая улыбка — ну, прямо Евгений Леонов из “Полосатого рейса”.

Аполион Никанорович, — обратился к нему Девилсон. — У нас есть крысы? Мистер Девилсон утверждает, что в нашем Институте должны быть крысы. Серые или черные. Что вы на это скажете? Аполион Никанорович — наш управляющий или как говорят у вас — завхоз, — пояснил Девилсон Борису. — Такие вещи он должен знать. Ну, так что насчет крыс? Есть они или нет? Триста пятьдесят четыре, сэр, — ответил Аполион Никанорович. Что — триста пятьдесят четыре? Триста пятьдесят четыре крысы, сэр, были закуплены мной для шестнадцатой лаборатории. Куплено было четыреста особей, сэр. Но шесть из них издохли. Некондиционный товар, сэр. А они серые? — с полной серьезностью спросил Девилсон. Нет, сэр. Только белые, лабораторные крысы.

Борис слушал этот диалог и молча про себя матерился. Он чувствовал себя полным придурком. Черт дернул меня за язык, думал он. Все показали, все разъяснили — нет, надо мне было лезть с эти дурацким вопросом. Чтобы полностью выставить себя идиотом надо было спросить американца не прилетел тот случайно с Альфа Центавра, а если и прилетел, поинтересоваться, как они там размножаются, не почкованием ли.

Только белые крысы, — сказал Девилсон Борису. — Лабораторные экземпляры.

Борис молча кивнул. Уже на выходе Девилсон, сославшись на неотложные дела, сказал, что останется в Институте.

Сами видите, какой груз на моих плечах. В таком деле на русский авось положиться нельзя.

Последняя фраза слегка покоробила Бориса, но он так ничего и не сказал. Пожав американцу руку, он сел в лимузин. Стекла в лимузине были затемнены, разглядеть, кто сидит внутри, практически невозможно. Сержант на выезде отдал ему честь.

Дома у Бориса было тихо и прохладно. Толстые стены сталинской постройки не давали жаре и уличному шуму проникнуть внутрь. В квартире ощутимо пахло книжной пылью. Двухкомнатная, шестьдесят квадратных метров, с высокими потолками, квартира эта досталась Борису от родителей. Отец, потомственный военный — Донат Бориславович Ласаль, всю жизнь мотался по гарнизонам, и это жилье получил незадолго до рождения сына, дослужившись до звания полковника. Полковник Ласаль с сыном виделся редко и был строг, справедлив и немногословен. Мама, Арина Олеговна, в девичестве Дашкова, была журналисткой и свою карьеру закончила в качестве главного редактора “Орбинского вестника”. Поэтому можно было смело сказать, что Борис пошел по стопам родителей. Как ни странно, ни мать, ни отец не были в восторге от профессии, которую выбрал их сын. После того как распалась империя, отец не пожелал давать присягу на верность новоявленной республике. Присяга дается один раз и на всю жизнь, говорил он. Донат Бориславович подал в отставку и спустя полгода уехал к себе на родину в такой же маленький провинциальный Задерищенск. Еще через полгода к нему уехала Арина Олеговна. Возвращаться обратно они не собирались.

Борис оглядел свою комнату. На телевизоре и радиоприемнике лежал толстый слой пыли. За две недели своего пребывания здесь он к ним ни разу не прикоснулся. Ему даже мысленно не хотелось возвращаться в то, что называется большим миром. За время его отсутствия, там вряд что-то изменилось к лучшему. Все так же развязывались войны, государственность вела нескончаемую борьбу с организованной преступностью, происходили техногенные и природные катастрофы. В общем, все было, так же как и сто лет назад. Взяв с полки видеодискету, Борис задумчиво повертел ее в руках: может быть, посмотреть какой-нибудь фильм. Борис любил старые фильмы. Именно старые: фильмы конца прошлого-начала этого века. Неважно какие: американские, русские, индийские. Они были проникнуты какими-то чувствами, в них жила жизнь. А эти новые видеокартины с виртуальными актерами его абсолютно не трогали, что называется, не цепляли. Хотя к прогромистам-аниматорам было не придраться. Виртуальных актеров на экране невозможно было отличить от живых людей. Они жили своей киношной жизнью, кочуя из фильма в фильм. У многих были свои имена и даже вымышленная биография. Например, очень популярный Шон Николсон был всего лишь искусным производным от двух некогда популярных актеров, которых сейчас почти никто не помнил: Шона Коннери и Джека Николсона. Матрица виртуального актера сочетала в себе все таланты обоих прототипов, а так же внешние данные каждого актера. Как достижение компьютерной графики такие актеры были великолепны. Но все же Борис предпочитал старые двухмерные фильмы объемным видеокартинам. Многие фильмы из своей коллекции он знал наизусть и даже к месту цитировал какие-то особо удачные реплики, хотя окружающие его и не понимали. Среди его знакомых почти никто не смотрел старых фильмов.

Борис подошел к книжным полкам, погладил рукой корешки книг, смахивая с них пыль. Родители всегда поощряли его стремление к чтению серьезной литературы, но последние лет пять он не читал ничего, кроме газетных заголовков. Наугад Борис вытащил с полки первую попавшуюся книгу. Эта были “Гадкие лебеди” братьев Стругацких. Борис стал ее листать и незаметно для себя стал читать. Он пытался вспомнить читал ли он ее раньше, но если и читал, то успел основательно подзабыть. Книга его захватила. Как ни странно, но описываемые события почти вековой давности находили отклик в и реальной действительности. Действие в книге происходило в маленьком городке, таком как Орбинск. Главный герой — сильно пьющий писатель, не журналист, конечно, но тоже коллега, собрат по перу, приехал домой, в город своего детства. Дальше во всем прослеживались очень странные параллели. В книге, за городом находится так называемый лепрозорий, охраняемый солдатами, рядом с Орбинском находится Институт, вокруг которого так же бдят военные. В лепрозории содержатся странные больные, и никому не известно, что там происходит, так как без специального пропуска туда никого не пропускают. В Институте находится большое количество психически нездоровых людей. Правда, ничего таинственного там не происходит. Наоборот, от любопытной прессы практически ничего не скрывается, хотя это не мешает распространению всяческих слухов среди местного населения. И еще: и в вымышленном городе, и в Орбинске наблюдается ненормальное количество очень нормальных детей. Нет, это, конечно, хорошо, что дети не шастают по подворотням и не колют себя всякой дрянью, думал Борис. Но что был такое Борис Ласаль в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет? Стрижка, а ля der deutsche junge с обесцвеченной челкой, прищуренный взгляд усталого ковбоя, сплевывание сквозь зубы, юношеский максимализм и отрицание общепринятых норм: этакий подростковый нигилизм конца двадцатого века. Вечерами мы собирались компанией в городском парке или на затемненных аллеях, бренчали на гитарах, пили купленное в складчину дешевое домашнее вино и иногда покуривали местную травку, которая вряд ли была забористей обыкновенных сигарет. По субботам и воскресеньям мы ходили на дискотеку, дрались со слободскими, клеили девчонок на танцульках и неумело бравировали друг перед другом несостоявшимися победами. Время сейчас, конечно, не то, молодежь стала более практичной, даже меркантильной. Кто-то мечтает о карьере адвоката, кто-то пытается заработать на создании компьютерных программ, но ведь не все же. Должны же оставаться хулиганы, неудачники, дети из неблагополучных семей, романтики, в конце концов. За две недели, что я здесь у меня даже сигарету никто не стрельнул. Хотя Девилсон говорил, что те, кто подвергся их корректировке, даже не курят. Но не все же родители отдали своих детей на заклание техническому прогрессу. Наверняка, должны быть сомневающиеся, равнодушные, религиозные ортодоксы. Хотя, судя по всему, все местное отрочество и вся молодежь перепрофилировалась в ангелов. Как показывает мне мой опыт, слишком хорошо — в конечном итоге тоже плохо.

Борис закончил читать, когда уже темнело. Книга ему понравилась. Борис считал так: если начинаешь отождествлять себя с главным героем, значит, книга хорошая. Хотя конечно мы не похожи, подумал Борис. Он посмотрел на себя в зеркало: еще крепкая мускулатура, фигура без намека на животик, цепкий внимательный взгляд. Правда, черты лица, на его взгляд мягковаты, слишком расплывчатые, взгляду зацепиться не за что. Нет в нем интеллигентного обаяния Олега Янковского, мужественной некрасивости Жана Рено или демоничности Аль Пачино. Но я крепок, неглуп и не занимаюсь ненужным самокопанием. Да, и пью я не так много. Правда, волос стал редеть с катастрофической быстротой, еще немного, и появится плешь. Борис еще раз взглянул в зеркало. М-м-да… Самодовольный болван, сказал Борис своему отражению. Пора прогулять свое “эго” и познакомится поближе с теми, кто посещает молодежный клуб с таким претенциозным названием. Надо же знать, кого готовят нам в качестве смены и кому мы должны, как пелось в песне, вручить земной шар.

Когда Борис вышел из подъезда, то первым делом, что он увидел, был тот полоумный старик, который обратил его в бегство сегодняшним утром. Он спал на скамейке у подъезда, откинувшись назад и широко открыв рот из которого вырывался зычный храп. На нем было все то же странное одеяние. Тихонько, чтобы не разбудить спящего, Борис прошел мимо скамейки. Борис логично предположил, что старик ждет именно его, и ему совсем не улыбалось заново выслушивать тот бред, который тот нес утром. Быстрым шагом он вышел из двора и направился в новый город.

Если в “Веселом Роджере” все было пропитано табачным дымом и запахом пива, то в “Зоне риска” пахло фиалками и карамелью. Здесь подростки убивали время на игральных автоматах, торчали у стойки, потягивая “колу” и “спрайт”, был здесь и зал с компьютерами, но большая часть ребят тряслась под немыслимую музыку в дискотечном зале. Девушки в своих открытых летних нарядах никак не походили на школьниц, хотя их телодвижения были далеки от тех, что выделывают их ровесницы в стрип барах Гонконга. Борис ходил взад-вперед вертя головой в разные стороны. В прошлый раз, когда он был здесь в состоянии изрядного подпития, его ничего не удивило. Сегодня же его не оставляло чувство нереальности происходящего. Уж очень все было чинно и благообразно. Даже в мужском туалете никто не распивал спиртное и не занимался онанизмом. Хотя все присутствующие находились в движении, Борис не заметил на их лицах особого веселья. Его не оставляло ощущение, что все они здесь не отдыхают, а выполняют свою каждодневную работу. На Бориса, как ни странно, никто не обращал внимания. Он подсел к барной стойке и заказал себе апельсиновый сок. Может так и должно быть, думал он. Почему все считают, что последующее поколение должно хоть в чем-то походить на нас. Даже в стремлении человечества к совершенству присутствует известная доля эгоизма. Пусть последующее поколение будет лучше, чище нас, но с небольшим изъяном. Когда у хорошего человека есть известные недостатки, это нормально, это приемлемо. Есть кого учить жизни, возлагать ответственность за собственные просчеты, в конце концов, не чувствуешь себя таким ущербным. А тут целое поколение, ну не все, конечно, часть. Не пьет, не курит, не обманывает, не подличает. Это не дети — это инопланетяне какие-то. Кстати, неплохой сюжет для фантастического романа в духе “Похитителей тел”. Колонизация Земли путем подмены детей. И почему я не работаю в бульварной прессе? Вот где есть разгуляться фантазии. А вообще зря я сюда приперся. Подростки как подростки. Что я хочу узнать за один вечер? В конце концов, я не психолог и не знаю, как сейчас должны себя подростки и юноши от тринадцати до восемнадцати лет. У меня в этой области одни пробелы. Это у моих одноклассниц чадам уже по пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет. Я могу с одного взгляда отличить даму высшего света от дорогой проститутки, на слух “беррету” от “стечкина”, “Скорпион” от детища Узиэля Гала и мне достаточно полглотка, чтобы отличить “Столичную” от “Посольской”. Но я даже не имею представления, что такое teenager середины двадцать первого столетия.

Внезапно Борис почувствовал нечто странное. Этакое спинное чувство, когда тебя кто-то разглядывает. Он повернулся к залу и стал шарить по нему глазами, пока не наткнулся на ответный взгляд.

Это была девушка. Она спокойно разглядывала Бориса, и в ее взгляде не было ни заигрывания, ни кокетства, а проглядывало какое-то детское любопытство. Встретив взгляд Бориса, она кивнула ему как старому знакомому, и не торопясь, пошла к нему сквозь танцующую толпу. На ней было ситцевое платье в каких-то немыслимых цветах, а в разметавшихся по плечам волосах блестели переливающиеся нити. Ее походка была плавной и очень красивой. В ней не было бьющей ниже пояса сексуальности, но выглядела она очень женственно и даже волнующе. Эта девушка резко выделялась из толпы и выглядела как бы не в фокусе с окружающими ее людьми. Она была свежа и естественна более, чем были свежи и естественны все женщины, вместе взятые, которых знал Борис. Я помню чудное мгновенье, пронеслось в его голове. Когда она подошла почти вплотную, Борис поднялся со своего места.

Привет! — прокричала она сквозь грохочущую музыку и мило улыбнулась. Привет, — ответил Борис. Ника, — сказала она и протянула Борису руку. Борис, — представился Борис и осторожно пожал ее маленькую ладошку. Здесь очень скучно, — сказала она Борису, — Все какие-то неживые, как роботы. Вы здесь единственный с кем можно поговорить. Почему вы так решили? — так же осторожно спросил Борис. Так видно же, — с удивлением сказала Ника как о чем-то естественном и само собой разумеющимся. — Вы, наверное, здесь тоже первый раз? Вроде того. А что, так заметно? Конечно. Вы не отсюда. Вы как будто из другой пьесы, — сказала она. Это потому, что я здесь самый старый, — предположил Борис. Ну, вы совсем не старый, а очень симпатичный, — сказала Ника. Будь это произнесено какой-то другой женщиной, Борис бы это воспринял, как предложение переспать. Но в устах этой девочки это звучало естественно и вместе с тем очень наивно. Лицо ее было серьезно, лишь в глубине глаз плясали веселые смешинки. Ты не здешняя? — перейдя на “ты”, спросил Борис. Только вчера приехала, — сообщила Ника. — К бабушке. Мама родилась здесь. А я сюда приезжаю примерно раз в год. А вы? — спросила она. Я приехал сюда в отпуск. Когда-то я тоже здесь жил, — сказал Борис. Вам тоже скучно, — с уверенностью сказала Ника. Я вообще скучный человек. Наверное, у меня мало воображения, — саморазоблачился Борис. Ну, это вы на себя наговариваете, — так же уверенно сказала Ника. — Просто это место не для вас. Хочешь, уйдем отсюда? — неожиданно для себя предложил он. Я не против, — согласилась Ника.

Борис рассчитался с барменом, и они вышли на улицу.

Борис шел с Никой по вечернему Орбинску и первый раз за десять лет просто разговаривал: понемногу обо всем и ни о чем одновременно. Оказалось, что, несмотря на разницу в возрасте, у них было много общего. И он, и она, оба любят джаз, в частности Колтрейна и Армстронга; оба когда-то зачитывались Лемом и Чапеком; оба не любят “Унесенных ветром”, трогательно относятся к “Маленькому принцу” и смотрят старые фильмы. Когда они оказались перед “Веселым Роджером” Бориса внезапно одолели сомнения.