Чтение онлайн

Клоп с Гуманоидом остановились у стойки, а Девилсон, увидев Бориса, направился к их столику.

— Добрый вечер, господин Ласаль. Можно к вам присоединиться? — спросил он Бориса.

— Валяйте, — небрежно разрешил Борис.

— Ваша дама не против? — спросил он, слегка поклонившись Нике.

Борис посмотрел на Нику. Она улыбнулась.

— Дама не против, — сказал Борис. — Присоединяйтесь, барон. Присоединяйтесь.

— Позвольте мне сначала представиться — Джон Девилсон, куратор Международного Института от сенатской комиссии США, — не унимался американец.

Ника, — назвалась Ника. Да бросьте вы на самом деле, Джон, — поморщился Борис. — Вы же common yankee, а ни какой-нибудь чопорный англичанин. Садитесь и выпейте с нами, как полагается доброму гражданину вселенной. И называйте меня по имени — это не смертельно.

Девилсон сел.

— О чем ведете разговоры? — спросил он.

— Об упадке романтизма в нашем столетии, — сказал Борис. — И о поэтах, как вымирающем виде homo sapiens.

А разве наблюдается такая тенденция? — спросил Девилсон. А у вас много знакомых поэтов? — вопросом на вопрос ответил Борис. Ни одного, — признался Девилсон. И у меня тоже, — сказал Борис. — И я не знаю никого, кто бы был знаком хоть с одним из них. Вы слышали, чтобы за последние десять лет кому-нибудь вручили литературную премию за поэзию? Я не слышал. Может быть, поэзия, как жанр просто себя истощила? — предположил Девилсон. — Может, все, о чем можно было написать, уже написано? Да нет, — сказал Борис, — просто поэты исчезают прямо пропорционально исчезновению романтиков. Уж не больно их жалуют в наш рациональный век. Да и никогда не жаловали. Одного романтика, которого я знаю, распяли более двух тысяч лет назад. Мне кажется, в наше время миру больше нужны экономисты, — сказал Девилсон, — ученые, порядочные политики, наконец. В общем-то, человечество больше нуждается в людях дела, нежели в каких-то словах. А как же “сначала было слово”? — спросил Борис. Я не очень-то верю религиозным догмам. Говорят, что на самом деле Иисус Христос был ворчуном и пьяницей, к тому же страдал метеоризмом и свои проповеди произносил, будучи в состоянии сильнейшего опьянения. Был он человеком неуживчивым, любовь к ближнему он начинал чувствовать только осушив несколько кувшинов дешевого вина. Вы это только что сами выдумали, — сказала Ника. Да, в самом деле, Джон, вы же не можете этого знать, — сказал Борис. — Зачем нести отсебятину? Если вы мните себя атеистом, то хотя бы проявите уважение к чувствам верующих. Их ведь большинство. Сознаюсь: грешен, — сказал Девилсон. — Приврал, но не корысти ради. Я хочу лишь сказать, что поэзия — это лишь способ приукрасить суровую реальность, расцветить серые будни действительности. Библия в этом случае не исключение. Кстати; большая часть верующего человечества исповедует ислам. Так вот: любой физиологический процесс можно описать и так и этак. И выглядеть он будет так, как вы его назовете. Дружба, честь, достоинство — это тоже только слова. Можно сто раз говорить человеку, как ты к нему относишься, но важно только то, как ты при этом поступаешь. А как же любовь? — спросила его Ника. Тоже только слово, — сказал Девилсон. — Это как пустой сосуд: каждый наполняет, чем хочет. Для одних любовь — это, пардон, просто секс, для других — это боязнь одиночества. Каждый подразумевает под этим словом что-то свое. И каждый хочет, чтобы его любили в соответствии с его представлениями. Из-за непонимания этого в мире растет количество разводов.

Борис слушал Девилсона и, в общем-то, мысленно с ним соглашался… Вполне зрелые речи умного человека: немножко скептицизма, но без циничности и юношеского позерства. Но, похоже, Ника не разделяла его мнения. Она даже перестала улыбаться. Видно было, что то, что говорил Девилсон, ей было неприятно. Черт, подумал Борис, ей же восемнадцать лет. Она же еще не готова принять то, на что у нас ушли годы. Она, наверняка, еще убеждена, что человек человеку друг, товарищ и брат, а не волк или бревно. В свои восемнадцать лет она не успела разочароваться в Человеке и, конечно, Девилсон со своим красноречием кажется ей циничным и злым субъектом.

Джон, откуда вы так хорошо знаете язык? — спросил он его, чтобы как-то прервать плавный поток его речи. — Вы говорите почти без акцента. Просто выучил. У меня способности к языкам. Как говорил кто-то из теоретиков так называемого научного коммунизма: “Сколько языков ты знаешь — столько раз ты человек”. Еще я говорю на французском, немецком, итальянском, испанском, греческом языках, знаю латынь, фарси, хинди, китайский и еще мексиканский язык.

Борис воззрился на американца.

— В Мексике говорят на испанском.

— Ну, насчет мексиканского я пошутил, — смеясь, сказал Девилсон.

— Вы, наверное, много путешествовали? — спросила Ника.

Было дело, — самодовольно признал Девилсон. — Проще сказать, где я не был, нежели перечислять те места, где я был.

— Вам бы переводчиком работать, — мрачно сказал Борис. — Гребли бы деньги лопатой.

А я и работал. В общем, родители мне оставили достаточно капитала, чтобы я мог быть свободным в выборе своего занятия. Кое-что я даже приумножил.

Борис хотел было спросить американца, на чем предки Девилсона заработали свое состояние, как над его ухом раздался подобный гласу небесному, перекрывший в баре все прочие звуки, голос.

Имеющий ухо да услышит: отриньте лжепророка, производящего чудеса и обольщающего народы, ибо он не сын Божий, а дитя зверя. В Его устах лукавство, и творит он великие знамения силой сатаны.

Ника вздрогнула, а Борис от неожиданности чуть не опрокинул стол. Он подскочил на стуле и повернулся назад всем корпусом. Над ними величественно возвышался все тот же полоумный старик, преследующий Бориса на протяжении всего дня. Борис не видел, как он вошел и решил, что тот прошел с черного хода. Старик, не отрываясь, смотрел на американца, седая борода его топорщилась, рот брызгал слюной, извергая пророчества и проклятия.

Спасите свои души: воздайте Богу славу, ибо наступает час суда Его. Кто поклонится зверю и образу его, тот будет пить вино ярости Божией, приготовленное в чаше гнева и будет мучим в огне и сере. Отриньте диавола и примите Бога в сердце своем, ибо только Он свят.

Замелькали вспышки фотоаппаратов. То вездесущие дети восходящего солнца стремились запечатлеть странные нравы чужаков-гэйдзинов. Роджер даже бросил перетирать стаканы. Солдаты дяди Сэма индифферентно попивали пиво, аборигены беспокойно переглядывались, опасаясь несанкционированного мордобития, а Девилсон даже не изменил своей позы, как будто все происходящее его никак не касалось. Старик же продолжал метать громы и молнии.

Изыди, изыди, антихрист! Недолго тебе осталось смущать души праведников, ибо скоро тебя низринут в гиену огненную!

Внезапно переменившись в лице, он замолчал. В одну секунду от его воинственности не осталось и следа. Борис проследил за его взглядом. Грохоча расшвыриваемыми стульями, к ним спешили “zwei deutsche jungen”, адъютанты Клоп и Гуманоид. Бродяга не стал дожидаться разговоров по душам со столь бравыми ребятами и ретировался тем же путем, каким и попал сюда — через кладовку. Роджер поспешил его провести, опасаясь, как бы старик ничего не спер, а Клоп и Гуманоид понуро вернулись в своему столику. Судя по всему, им очень не терпелось почесать кулаки.

— Кто этот несчастный? — отправившись от шока, спросила Ника.

— Местная достопримечательность — городской сумасшедший, — сказал Девилсон.

— Вы его знаете? — спросил Борис.

Еще бы. Как видите он не оставляет меня своим вниманием, — сказал Девилсон. — Его преследуют навязчивые идеи религиозного характера. Ему кажется, что во мне сосредоточенно все зло мира, он ходит целыми днями по городу, пугая старушек и беременных женщин баснями о конце света. Кстати, у него интересная фамилия — Христопродатис. Грек? Может, и грек, точно не знаю. Но у него определенно присутствует целый набор психических отклонений. Так почему вы не опробуете на нем свою чудо-машину для вправления мозгов? — спросил Борис. Мы хотели, но его опекун против, — сказал Девилсон. Опекун? Да, его опекун — отец Варлам. По идеологическим соображениям он отказался от нашей помощи, — сказал Девилсон.

Интересно, какие идеологические соображения могут быть у попа, мелькнуло у Бориса в голове. Духовный пастырь, почитывающий на досуге Карла Маркса.

Ну, мне пора, — сказал Девилсон. — Позвольте откланяться. Рад был познакомиться, — обратился он к Нике.

Ника ему кивнула, но в этот раз уже не улыбнулась.

— На редкость неприятный человек, — сказала она, когда он ушел.

Да? А мне он показался ничего, — сказал Борис. — Конечно, у него менталитет человека “оттуда”. Хоть мы и “процветаем” в центре Европы, но мы не европейцы — мышление у нас имперское. Прав был классик: скифы мы и азиаты. Дело не в этом, — сказала Ника. — Я еще не поняла, что именно, но есть в нем что-то отталкивающее, как у крысы: сама небольшая, серая, глазки бусинками, серо-розовый хвост. Ничего особенного, но вместе с тем противная, как рыбий жир.

Борис засмеялся.

— Как ты его — образно: крыса. А костюм у него красивый.

— Может быть, — согласилась Ника. — Я не обратила внимание.

Да, подумал Борис, если девушка ее возраста не обращает внимания на одежду — это о чем-то говорит. А рыбий жир уже не употребляют лет тридцать, все какие-то заменители. Выражение явно заимствованно у кого-то другого.

— Ну, если он крыса, то я кто? — спросил Борис, все еще посмеиваясь.

— Ёж, — не задумываясь, сказала Ника.