Чтение онлайн

“И третий раз закричали трубы”.

Борис подсчитывал количество своих боеприпасов, когда тихим гонгом по нервам ударил еще один “блям”. Блеснула вспышка, земля вздрогнула, всколыхнулась как потревоженный студень, расступилась в нескольких местах и с тошнотворным шкворчанием втянула в себя зловонные останки собакоподобных тварей. И тут же все встало на свои места: трава стала травой, деревья — деревьями, а луна превратилась в обыкновенный круг желтого сыра, висящим в иссиня-черном небе. Борис посмотрел по сторонам: мир вроде бы стал прежним, все привычные звуки и краски вернулись на свои места. Даже Институт из мрачной средневековой башни стал обыкновенным небоскребом из стекла и бетона. Перед Борисом лежала чистая асфальтированная дорога, а Институт — вот он, рукой подать. Еще минута — и он у цели.

Нет, фратер, подумал Борис. Это было бы слишком просто. Они тебя заманивают. Серафима-то они сожрали, и это только разожгло их аппетит. Со мной с налету им это сделать не удалось, вот они и усыпляют мою бдительность. Борис говорил “они”, но кто такие эти “они”, он не знал. Может быть, они были свихнувшимися учеными ублюдками, этакими извращенными франкенштейнами или инопланетянами, избравшими Орбинск в качестве отправной точки для последующего вторжения. Может быть, они были приспешниками Князя Тьмы или, наоборот, служителями Света, но для Бориса это было все равно. Все было предельно просто. Ему хотели помешать. Если в него стреляли, то он стрелял в ответ. Вот и все. Сейчас ему надо быть осторожным. Очень осторожным. Им его не достать.

— Хрен вам! — сказал вслух Борис и сделал шаг вперед.

Когда этот шаг был сделан, пространство между стенами Института и Борисом пришло в движение. Один миг — и это расстояние увеличилось в три раза. Первой мыслью Бориса было: вот это да! Второй — все то же прозаическое: вот сволочи! Они, видимо, решили испытать его терпение. Пройдя треть пути, он в какой-то момент поймал себя на том, что расстояние до Института увеличилось на ту же треть. Практически, Борис не продвинулся ни на йоту. Он упрямо шел дальше, но когда это произошло в шестой раз, Борис остановился и сказал в ночную темноту:

— Ну, может, хватит играть в кошки-мышки. Или высылайте кавалерию, или сдавайтесь.

Минуту он постоял на месте, ожидая какой-нибудь реакции, какого-то действия с их стороны: психического давления, очередной атаки. Борис выждал еще пару минут, но после его слов никакого знака, свидетельствовавшего, что его услышали, не последовало. Осторожно, останавливаясь через каждые десять метров, он начал двигаться вперед.

Сначала Борису показалось, что это ветер свистит среди деревьев. Он прислушался. Нет, на самом деле — где-то играет музыка. И с каждой секундой она все ближе и ближе. Борис вгляделся в чернеющую впереди темноту. Там что-то двигалось. Он снял с плеча снайперскую винтовку и приник к окуляру оптического прицела. Так и есть. Прямо на него, неровной шеренгой шли люди. Определить их точное количество Борис не сумел: сотни две или около того. Ему удалось разглядеть только центр фронта, остальное терялось в тени деревьев. По мере того, как сокращалась расстояние между Борисом и наступавшими на него людьми, музыка становилась громче. Если это и психологическая атака, то какая-то вялая. Вот бы Вагнера — да так, что бы бил по ушам, да на бреющем, с вертолетов ракетным залпом, как в “Апокалипсисе” Копполы — вот это было бы эффектно. А так и не страшно совсем. Хотя музыка все же знакомая. Борис напряг память и слух. Так и есть: седьмая симфония Шостаковича. Борис вспомнил, что эта музыка всегда сопровождала кадры старой кинохроники, те самые в которой показывали наступление войск третьего рейха. Что же они мне приготовили? Борис опять взглянул в оптический прицел. Потом потер глаза и взглянул в прицел снова.

По дороге, ему навстречу шли дети. Дети и подростки. Дети Орбинска. Они были растеряны и испуганы. Даже сейчас, на расстоянии, Борис чувствовал их страх. Но он не слышал не всхлипа, ни плача. Дети шли молча, как сомнамбулы, подгоняемые чьей-то злой волей. Музыка звучала все громче, и Борис уже мог смотреть на них невооруженным глазом. Но теперь кроме музыки он слышал хлесткие и резкие звуки хлопающего бича. Борис поискал глазами и увидел двух охранников-конвоиров.

Они шли позади неровного строя и гнали его вперед ударами кнутов, пользуясь детьми как прикрытием. Один из них был одет в зловеще известный черный мундир эсэсовца, а другой — в менее привычную тропическую форму лейтенанта танковых войск африканского корпуса. Несмотря на маскарад, в первом Борис узнал Утгарда-Клопа, а во втором — горилоподобного Сигмунда. Использовать слабых и беззащитных в качестве живого щита как раз в традициях подонков всего мира. Ладно, сволочи, подумал Борис, сами напросились.

Первая пуля вошла в грудь гауптштурмфюрера Утгарда фон Штольца. Сломав ребро, она пробила его сердце и, выйдя из спины, вырвала кусок лопатки размером с теннисный мяч. Вторая поразила лейтенанта танковых войск Сигмунда Лемпке. Чтобы остановить громилу, Борис решил стрелять ему в голову. Пробив лобную кость, пуля снесла большую часть темени и затылка, превратив мозги гитлеровца в кровавую кашу. Может быть, это остановило бы слона или носорога, но только не двух мертвецов, один из которых более восьмидесяти лет назад сгорел в танке, а другой был расстрелян по приговору международного трибунала. С простреленными сердцем и головой они как ни в чем не бывало продолжали идти вперед. Гауптштурмфюрер по-прежнему пощелкивал кнутом, а то, что раньше было лейтенантом Лемпке, с отвратительной ухмылкой таращилось на божий свет одним глазом. Второй глаз вытек после того, как в голову фашиста попала пуля. Борис еле слышно выругался. Такая картина испугала бы кого угодно, но не Бориса Ласаля, военного журналиста, побывавшего на всех войнах последнего десятилетия. Но как быть, когда обыкновенное оружие бессильно? Самое время проснуться моим “ангельским” способностям, подумал Борис. Но его способности, если такие когда-то и существовали, по-видимому, взяли бессрочный отпуск. Особо не надеясь, Борис сменил снайперскую винтовку на немецкий карабин “Хеклера и Коха”. Как бы ни смешно это не звучало, но может быть, эти фашистские недобитки признают силу немецкого оружия. Выпущенный впустую магазин быстро лишил Бориса последних иллюзий.

От сильного толчка в плечо Борис упал на землю. Почувствовал боль, Борис с изумлением увидел, что под камуфляжем расплывается темное пятно. Я ранен, с удивлением подумал Борис. Приподнявшись на локоть, он увидел, что на груди эсэсовца висит автомат — любимое детище незабвенного Хуго Шмайссера. Сейчас такие можно найти только в музее военной истории.

Поборов боль, Борис встал. И как на удар поддых наткнулся на вызывающий взгляд Клопа фон Штольца. Тот скалился в отвратительной улыбке и небрежно помахивал кнутом, как бы говоря: ну и что ты мне сделаешь, человечишка? Как ты мне можешь помешать?

Продолжая скалиться, эсэсовец взмахнул кнутом и опустил его на плечи последней шеренги. Изогнувшись, дети вздрогнули от боли, некоторые из них упали на колени. Борис заскрипел зубами. Он посмотрел на свое бессильное оружие и тут увидел, что у него в руках не карабин, а старая винтовка Мосина образца тысяча восемьсот девяносто первого года, без патронов, зато с примкнутым игольчатым штыком. Кроме оружия, изменился и его внешний вид. Теперь вместо прочного и легкого комбинезона на нем были застиранные солдатские галифе и перештопанная гимнастерка без знаков отличия. Рядовой штрафной роты Борис Ласаль готов был принять свой последний бой, если он будет таковым, но получить смерть из рук двух полуразложившихся паршивцев было как-то не комильфо. Гауптштурмфюрер опять поднял автомат, целясь ему прямо в грудь. Превозмогая боль в плече, Борис сделал кувырок через голову и, пригнувшись, кинулся сквозь неровные ряды заложников. Он не успел удивиться, когда в один миг прошел сквозь строй бесплотных привидений и оказался лицом к лицу с тем, что раньше было лейтенантом Лемпке. Как такой громила помещался в танк, можно было только догадываться. Гитлеровец вскинул пистолет, но Борис со всего маху ударил его в висок прикладом винтовки. Раздался хруст, и голова неприятеля треснула как орех. Недолго думая, Борис сделал выпад, и острый штык вонзился лейтенанту в сердце. Тело гитлеровца обмякло и стало падать. Борис подхватил из его рук парабеллум и в развороте выпустил всю обойму в грудь Клопа фон Штольца. С выражением неподдельного удивления на лице эсэсовец сначала сложился пополам, а затем упал на землю. Все было кончено в несколько секунд. Тела фашистов почернели, как будто их сжигало невидимое пламя, скукожились и через минуту рассыпались в прах. Борис в изнеможении опустился на землю. Жутко болело плечо, с каждой каплей крови из него уходили силы. Он пришел в себя, когда почувствовал прикосновение чьих-то рук. Борис открыл глаза. Вокруг него стояли дети. Они обступили Бориса со всех сторон и тянули к нему свои руки. Это были бесплотные существа, собственно, даже не существа: это были души — души детей, подвергнутых психокоррекции, их внутреннее “я”, сформированное господом богом, наследственностью, воспитанием и волей обстоятельств. И хотя они были не материальны, все же Борис чувствовал их прикосновения. И с каждым таким прикосновением к нему возвращались его силы. Кровь перестала течь, рана затянулась, и через пять минут Борис был опять готов к бою. На нем опять был все тот же камуфляж и его любимые кроссовки. Дети расступились, пропуская его вперед. Борис подобрал с земли свой карабин. Пройдя с десяток метров, он обернулся. Позади него никого не было.

— Вам не говорили, Борис, что упорство — это не всегда добродетель.

Перед Борисом стоял Джон Девилсон. Казалось, он материализовался из воздуха. Секунду назад его не было и вот, он уже стоит перед тобой во всей своей красе. Строгий серый костюм, белоснежная сорочка, элегантный галстук — казалось, он один чувствует себя в этом пекле как рыба в воде.

— Излишнее упорство, — продолжал он, — это упрямство — качество всем известного животного: семейства лошадиных с длинными ушами.

— Вы хороший знаток, зоологии, Джон, — сказал ему Борис.

Произнесено это было таким тоном, что любой другой на месте американца призадумался бы, но на Девилсона это не произвело никакого впечатления. Они стояли друг напротив друга, как на дуэли: один — настороженный, закаменевше-напряженный, готовый к любому повороту событий; второй — вежливый, иронично-спокойный, очень уверенный в себе.

— Что вы здесь делаете, Борис? — спросил Девилсон.

— Пытаюсь понять, что здесь у вас происходит, Джон, — сказал Борис.

— И для этого вы экипировались как на войну? — спросил американец. — Столько оружия. Вряд ли оно вам понадобится. Да и не все проблемы можно решить при помощи оружия. По крайней мере — такого оружия.

Говорил он лениво, даже небрежно, разве что в зубах не ковырялся.

— Джон, я хочу видеть Нику, — сказал ему Борис.

— Ну, это вряд ли, — Девилсон обнажил в улыбке ряд безупречных зубов. — Я же вам объяснял: режим чрезвычайного положения.

— Я иду, — сказал Борис, — и меня уже ничто не остановит.