Чтение онлайн

Немцы взорвали мост через реку Л. и окопались на правом берегу. Мороз схватил бойцов за горло и мучает больше всего. Не удивительно, что никто не хочет сидеть сложа руки. Пусть хоть смерть, но наступать! Сырость окопов пронизывает тело, а мороз холодит. Солдаты сидят в ледяной воде.

Река замерзла. Третьего дня приказ о наступлении мы приняли радостно, как приглашение на свадьбу. Хорошо сражались и выбили неприятеля из окопов. Около сотни пленных. Даже они радуются нашему наступлению.

— Хоть немного согреемся, — искренне признается пленный ефрейтор.

— А смерти не боитесь?

— Холод и вши еще страшнее.

Ефрейтор прав. Он усиленно дует на руки и притопывает на месте.

— Точь-в-точь как старички на свадьбе, — острит стоящий на страже солдат.

… Немецким пленным конвой не нужен, их силой не выгонишь к своим. От прежней наглости и следа нет. Они знают, что проиграли войну. У них жалкий, подавленный вид.

— Во всем виновен Гитлер. Этот сумасшедший погубит Германию, — говорит пленный унтерштурмфюрер.

— Вот оно что! — смотрит на него Потапов. — Теперь только вы почувствовали свое безумие! Хороший урок задали вам наши ученики… то есть наши солдаты, — добавляет торопливо он.

Итак, мы наступаем.

Ребята не вернулись. До рассвета недалеко, а задание не выполнено. Связываюсь с командиром полка.

— Товарищ подполковник, может, мне пойти?

— А это было бы лучше?

— Светает, медлить нельзя.

— Хорошо, идите.

Рассвет шагает неслышно, но я точно могу определить его приближение. Мрак сгущается все больше, и вместе с утренней звездой поднимается холодный, игривый ветер.

Идем по пашне. Мягкая земля поглощает шум шагов, а мрак — нас. На рассвете еще крепче смыкаются глаза. Даже сны в этот час редко посещают солдат. Хоть бы рассвет споткнулся о камень и немного запоздал…

Мирошников шагает впереди. Мы часто останавливаемся, ложимся на землю и смотрим в темноту. Надо остерегаться, враг недалеко. Мрак словно раздвоился. Лес близко, это его массив вырос перед нами. А окопы неприятеля тянутся вдоль опушки.

Еще несколько шагов… и выстрел.

Мирошников бесшумно падает к моим ногам. Начинает стучать пулемет. Заметили! Надо бы ползти, непременно ползти. «Черт знает что такое, до сих пор не научились воевать!» Нас обманула мягкая пашня, врага же не обманешь, нет. Из окопа всегда виднее силуэты. Я падаю на землю. Вокруг меня ложатся пули. С чирканьем взлетает ракета и повисает над головой. Заметили!.. Пулеметам вторят автоматы. Надо притвориться убитым и осторожно ползти назад. Как только гаснет ракета, я откатываюсь назад, шаг, два, три, четыре, пять, шесть, семь… десять, двенадцать… Нет, не обманешь, они догадались, за моей спиной вырастает такая стена огня, что только глупец может ползти назад. Ну что ж, борьба так борьба. Я знаю, что они рано или поздно убьют меня. Огонь усиливается. Но я не хочу умереть. К моим палачам присоединяется и снайпер. У моего виска уже раза четыре чиркает, как семечко подсолнуха, разрывная пуля. Только чудо меня может спасти, а чуда от врага не дождешься. Надо зарыться в землю, притвориться убитым. Я начинаю осторожно рыть землю, сначала под головой. Если голова и грудь будут в земле, остальное не страшно…

Работаю медленно и упорно. На мое счастье, земля мягкая. Земля! Как знаком мне ее аромат. Милая, милая земля! Ты единственное, что напоминает мне сейчас о жизни. Легкий звон, пуля скользнула по каске и пронеслась мимо. Голова моя уже в земле. Грудь тоже. Дышать трудно, но ничего. Медленно и незаметно я погружаюсь в землю. Я сказал незаметно, но вряд ли это так. Стреляют, значит, не верят, что я убит. Как им верить, когда я погружаюсь в землю у них на глазах?..

Место для убитого, в конце концов, это земля, но убитый не может сам рыть себе могилу. Кто-то должен его похоронить. Я исполняю роль и мертвеца, и того, кто хоронит, да еще при дневном свете. Под носом у меня какой-то дрожащий свет, светящаяся кнопка… или это мой страх перевоплотился в свет?.. Стреляют, а я копаю, углубляю яму. Теперь я уже не боюсь, лишь бы не снаряды и мины… Враг близко, и его пушки безопасны для меня. А наши? Если начнется артподготовка — мое дело табак. И пушки не медлят. Вдруг я глохну от минного взрыва. Наши! Настоящий ураган, боже мой, да еще над моей головой! Какое-то удивительное безразличие, которого я всегда боялся на фронте, овладевает мной. Это уже то безразличие, которое мирит сердце со смертью. «Эх, к черту! Видно, пришел мой конец!..»

Взрывы оглушили меня. На мне, вероятно, уже слой земли. Неужели спокойно лежать и ждать смерти?

Я приподнимаюсь. Ослепительный свет. Враг уже забыл обо мне, собственно, ему и некогда заниматься мной, потому что наша артиллерия не дает ему возможности поднять голову. Вдыхаю холодный утренний воздух, который с шумом проникает в легкие и оживляет меня. Из немецких окопов несется огненный ливень. Наши перешли в наступление, и враг стреляет по нашим цепям.

Я продолжаю копать, теперь уже лопатой. Я могу уже сидеть в своем гнезде. Враг стреляет, а я под его носом произвожу свои наблюдения. Тщательно наношу на карту огневые точки, открываю даже замаскированные пулеметные гнезда. Как я и ожидал, наше нападение не удается. Пушки не умолкают, и угощение «игрушками» продолжается с двух сторон. Мирошников лежит в пятнадцати шагах от меня. Хороший был разведчик, а погиб нелепо, от одного выстрела. До темноты я лежу неподвижно, а потом снова ползу…

Открываю глаза в блиндаже командира полка. Подполковник пристально смотрит на меня. Я пытаюсь подняться.

— Товарищ подполковник, приказ…

— Выполнен, знаю. Ваши пометки у меня. Но вам нужен покой, лежите…

Я вижу сон, все тот же сон… Со скалы свисает куст шиповника. Белые цветы испуганно и невинно смотрят на пропасть, где белеет, задыхаясь от бега, река. За рекой построенный из гранита, нет, не построенный, а словно вылепленный монастырь, узкие окна которого смотрят на ущелье. Его сводчатая дверь такая легкая, что словно не ты идешь к ней, а она скользит тебе навстречу. А резьба!.. Она как вышивка, выполненная тонкими пальцами наших девушек.

Над монастырем возносится в синеву купол. Дикие голуби, сизые, как гранит, гнездятся в расщелинах купола, воркуют, наполняя жизнью и пением оставленное богом жилище. Дед Сако уверяет, что монастырю пять тысяч лет.

— Да, пять тысяч. Построен в год рождения Христа, — и попыхивает чубуком.

— Не вышло, дед, не отводи так далеко рождение Христа, остановись на двух тысячах, — возражаю я.

— Как же так?

— Вот так.

— Как же при Николае насчитывали пять тысяч, а теперь стало две?.. — Затем, почесывая затылок: — Не обижайся, сынок, а кем тебе приходится эта пери?

Лилит улыбается.

— Моя сестра, — говорю я.

— Как? — удивляется дед. — Да ведь отец твой хвастался, что от него родятся одни только мальчики. — Потом, разглядывая из-под густых бровей Лилит, продолжает: — Хорошая девушка! Ну, я пошел, будьте здоровы.

Немного погодя, издали:

— Послушай, парень, скажи правду, не сноха ли это твоего отца, а?

Мы смеемся.

— А ты бы как хотел, дед, чтобы была дочерью моего отца или снохой?

— Как хочет твое сердце! Послушай, парень, часом, не наша ли невестка, а?

— Да, дед, да!

— Да благословит бог. Так наша невестка? Ну и хорошо, хорошо…

Уходит. Лилит сердится на меня.

— Не стыдно? Мы же не в загс пришли! Что ты кричишь на весь мир?

Солнце взошло. Оно прежде всего коснулось Мецасара. Снег на вершине заалел, как камень в кольце. Потом упал вниз, разогнал синеву поля и заполнил ущелье. А поле проснулось и рассмеялось, заколосилось. Узкая проселочная дорога перерезала зеленые поля и ушла дальше, скрылась у подножья горы.