Чтение онлайн

В загсе мы задержались недолго и вышли оттуда оживленные, но невеселые. Какая-то женщина продавала высокие, курчавые, снежные хризантемы. Мы опорожнили ее корзину. Вера улыбалась, но в глазах ее была тоска.

–  Раз свадьба, так свадьба!
– сказал Воротаев, сдвигая на затылок фуражку.
– Надо спрыснуть. Когда опять свидимся… Пойдем давай, Лев Львович, за вином, заодно проездные документы выправим, а молодые пусть погуляют. Потом ко мне.
– Он напомнил Кирьянову свой путаный адрес: угловой дом, рядом с пустующей фотографией, там его квартира.

Мы довольно быстро управились с делами, но Воротаев не торопился. Он не хотел мешать друзьям в их последнем уединении. И я не спешил. Мне хотелось побродить по знакомым и памятным местам моей юности.

Мы попали домой в сумерки.

–  Ура!
– закричал Воротаев с порога.
– Умираем от жажды. Давай первый тост!
– И он выгрузил на стол бутылки с виноградным вином.

Кроме Кирьяновых, здесь была сестра Воротаева, такая же маленькая, с такими же смелыми, как у брата, глазами, с густым пушком на верхней губе. Звали ее Антонина. Она с трудом выбралась из Одессы и теперь работала в военных мастерских, укрывшихся в Инкерманских пещерах, недосягаемых для немецких бомб.

–  Где это ты пропадал? Бессовестный! Вырвался на полдня, а когда пришел… - укорила она брата.

Он неумело оправдывался. Его выручил Кирьянов, весело смеясь:

–  А мы тут гадали - не загреб ли вас комендантский патруль? Фуражка-то у тебя, Алеша, не по форме, цветистая.

–  Ну, не будем тратить дорогое время, - также смеясь, отвечал Воротаев.
– Давай-ка лучше выпьем.
– И, наливая в стаканы вина, он между прочим сказал, что поездом ехать уже нельзя, а рано утром будет морской транспорт до Керчи, откуда Вера переберется через пролив в Краснодар. Потом он сообщил, что батарею его переводят из Сарабуза под Севастополь.

–  Ты что же, Алеша, окончательно в сухопутные переходишь?
– спросил его Кирьянов.

–  Похоже, что так.

–  Вот уж чего не могу представить себе - как бы я на сухопутье воевал, - сказал Кирьянов.
– Случалось не раз прилетать на решете. И когда свистят пули в миллиметре от носа или по тебе шпарят из пушки, тоже, скажу, удовольствия не много. Но каков я буду в пешей атаке - это один бог знает, и то приблизительно. Летчики любят летать. Они и во сне летают.

–  Морякам тоже снится море, - сказал Воротаев.
– Ну, давай выпьем. Поехали!

Пили мы много - за новобрачных, за близких людей, за всех нас вместе и за каждого в отдельности, а главное, за победу. Но вино не разгоняло тревожной грусти и не прибавляло бодрости.

Стемнело, окна наглухо занавесили, потом зажгли настольную лампу под желтоватым шелковым абажуром, и в комнате сразу сделалось уютно и тесно. А мы все уже разговаривали громкими голосами и смеялись, и только Вера сидела задумчивая и тихая, поблескивая в полумгле золотистыми волосами. Антонина, сестра Воротаева, попробовала было расшевелить ее, но сама поддалась ее настроению.

–  Надо быть стойкой. Мне об этом муж твердил в каждом письме. Я стойкая, куда же дальше, три месяца как от него ни строчки.
– Ее глаза наполнились слезами.

–  Ну-ну, Тонечка! Грех плакать по живому, - сказал ей брат строго и ласково.

–  Скажите пожалуйста, три месяца, какой срок большой, - поддержал его Кирьянов.
– И полгода - не срок, и даже год. Мало ли что на войне бывает… Человек жив-здоров, а писать не может.
– И хотя он говорил не обращаясь к жене, но видно было, что он это для нее говорит.

–  Надо терпеливо ждать, - сказала Вера, обняв Антонину за плечи.
– Я знаю, ждать больно, очень больно. И чем дольше ждешь, тем больнее. Я ведь дочь моряка.
– Обращалась она к Антонине и на мужа не смотрела, но всем было ясно, что это она ему отвечает, его успокаивает. И вдруг засмеялась.
– Зарок ведь дала - ни за что не пойду замуж за моряка, а выскочила за летчика. Хрен редьки не слаще. Вот и стало для меня небо беспокойнее моря.

Неожидан и приятен был переход от угнетенного настроения к мягкому юмору, за которым скрывалась приглушенная печаль.

–  Выпьем за наших женщин, - предложил Воротаев.
– Им всегда здорово достается. У них равные права, но неравные обязанности. У нас редко какая женщина ничего не делает. Обычно она служит, а потом за мужем ухаживает, за детьми присматривает, хозяйство ведет. Выпьем за наших женщин.
– Он залпом осушил стакан.
– Вот вы и уезжаете, Верочка! Я рад, я очень рад, - сказал он с улыбкой, говорившей не столько о радости, сколько о боли.
– Везде жизнь, везде люди. Свыкнетесь. Глядишь, и забудете понемногу старых друзей.

Его слова звучали не то упреком, не то сожалением.

Вера удивленно и вопросительно посмотрела на него:

–  Это вы серьезно?

–  Конечно. Забывать - это в нашем характере. Зачем же рассматривать людей в полевой бинокль, чтоб они казались лучше и рослее?

Вера покраснела.

–  Я всегда буду помнить, что старый друг лучше новых двух, - сказала она кротко. И вдруг в глазах ее вспыхнула такая озорная и нежная искра, что я невольно оглянулся на Кирьянова.

Понемногу мы все опьянели, расшумелись, завели патефон, танцевали. Вера шла плавным шагом, не делая резких движений, слегка притопывая каблуком. А Воротаев выделывал вокруг нее такие кренделя, что дух захватывало.

Кирьянов был задумчив и молчалив. Он смотрел на жену с любовью и тревогой. Когда увидит он ее вновь и увидит ли? За два месяца войны полностью сменился летный состав бригады.

–  Ох и везет же тебе, Вася!
– воскликнул Воротаев, сияющий и потный.
– Какую жену достал! Двух таких не бывает. Напоследок скажу: завидую.

–  Знаю, - спокойно отвечал Кирьянов.

–  Что знаешь?

–  А что двух таких не бывает. И что ты завидуешь.

Неожиданно в ночной тиши заревела сирена - грубо, низко, отрывисто. Есть что-то гнетущее в самом звуке сирены. Мигом все затихли и протрезвели. Кирьянов погасил лампу, достал карманный электрический фонарик и засветил.

–  Где тут у тебя, Алеша, убомбище?
– спросил он шутливо.

–  Постой! Вот черт!
– сказал Воротаев, делая рукой такое движение, точно останавливал вертевшуюся вокруг него карусель.
– Дай-ка сообразить. Тут место есть одно… восемь перекрытий, никакая бомба не возьмет. Вспомнил. Пошли!
– Он взял у Кирьянова электрический фонарик.

Белый сноп света упал на Веру, она держала цветы на сгибе локтя, как младенца.

–  Когда я вижу цветы, мне хочется плакать, - сказала Антонина.