Чтение онлайн

Толстой немедленно написал своему другу и соратнику Владимиру Черткову:

«Токологию» нужно обязательно издать на русском языке.

В ответном письме к Стокгэм Толстой игнорирует вопрос о статье для The Kindergarten, но дает высочайшую оценку ее книге. «Токология» – это не только женское чтение; это книга для всех и каждого. Особенно важна одиннадцатая глава, в которой говорится об этике сексуальных отношений. О собственном видении этого вопроса Толстой сообщает без обиняков:

В конце письма Толстой выражает готовность всячески содействовать Стокгэм, чтобы распространить «Токологию» и в России.

Стокгэм отозвалась через полгода, когда собралась в Европу, чтобы рекламировать собственную книгу. Если русский перевод действительно возможен, то она бы хотела приехать в Москву и обсудить детали. В любом случае, «Токологию» следует переработать с целью адаптации к российским условиям 30 .

Путь в Россию лежал через Финляндию. В Гельсингфорсе (Хельсинки) ей устроили пышный прием. За примерно десять дней пребывания Стокгэм в финской столице Союз женщин Финляндии организовал в ее честь «коалицию» в районе Альпхюддан. Стокгэм познакомилась с преподаванием труда в школе совместного обучения, посетила магазин любителей рукоделия, а на собрании Женского гимнастического общества представила так называемый объединенный костюм (unionsuit), разработанный в Америке в рамках реформы одежды 31 . Тот факт, что Стокгэм одна направляется в Россию, поражал публику. К восточному соседу ее новые финские друзья относились с предрассудками и опасениями:

Двадцать шестого сентября на вокзал прибыли делегации Союза женщин и Женского гимнастического общества Финляндии, чтобы попрощаться со Стокгэм и вручить ей сувениры 33 . Когда поезд тронулся, одна из дам, возможно глава Союза женщин Александра Грипенберг, прошептала ей на ухо последнее предупреждение: «Помните, что в России есть грабители!» 34

В Петербурге ей помогал опытный переводчик и гид, «культурный джентльмен», который представил ее местному женскому обществу. Вскоре для нее уже была готова недельная программа. Деятельность, увлеченность и европейское образование русских женщин произвели на Стокгэм глубокое впечатление. А имя Толстого открывало любые двери: «Мне постоянно давали понять, что мое восхищение Толстым, и как социальным реформатором, и как писателем, вызывает особое уважение у его соотечественников» 35 .

Но в России Стокгэм оказалась не одна – в Москве ее ждала прибывшая из Стокгольма шведская подруга Хульдине Бимиш.

Бимиш (1859–1931) родилась в Ирландии. Ее отцом был ирландский офицер, а матерью – шведка Хульда Мосандер. Хульдине жила в Швеции и с 1880 года была замужем за бароном Карлом Александром фон Фоком. И если Стокгэм специализировалась на заболеваниях младенцев и женщин, то страстью Бимиш был спиритизм. В год своего визита в Россию она опубликовала под псевдонимом Edelweiss (Эдельвейс) небольшую книгу «Spiritismen i dess r"atta belysning» («Спиритизм в его истинном свете») 36 . В книге описывался тернистый и долгий путь, который заставил автора истово поверить в спиритуализм. Сеансы столоверчения, психография и медиумы убедили ее в существовании невидимого духовного мира, с которым можно коммуницировать. У Бимиш был личный опыт автоматического письма – собственный ключ к сокрытой духовной сфере. Она говорила не о спиритизме, а о спиритуализме – ее деятельность служила Богу, а контакты с духами давали людям силу и утешение.

Толстой сообщил Стокгэм адрес своего московского друга Александра Дунаева, который в свою очередь представил обеим дамам Сергея Долгова, русского переводчика «Токологии». Толстой просил извинить его за отсутствие в Москве, поскольку семья решила провести эту осень в Ясной Поляне. Дам радушно приглашали в имение погостить, а также предлагали заехать в московский дом Толстого, где к их услугам был двадцатилетний сын Толстого студент Лев Львович 37 . В ответном письме из Москвы Стокгэм рассказывала о встречах с Дунаевым и Долговым, извещала, что перевод Долгова идет по плану и она надеется приехать в Ясную Поляну в следующем месяце. Она будет не одна:

Поездка из Москвы в Тулу «на неторопливом поезде» (по словам Бимиш) заняла шесть с половиной часов. В Туле они остановились в хорошем отеле, где, к радости дам, персонал говорил по-немецки. Следующим утром (2 октября 1889) они обнаружили, что Толстой заботливо прислал за ними экипаж. Все полтора часа езды по ухабистой дороге длиной около пятнадцати километров Хульдине Бимиш размышляла о личности Толстого. Что за человека она вскоре увидит? В «Исповеди» Толстой изображал себя «очень беспокойным, деспотичным, эгоистичным грубияном, который относится безразлично к моральным и правовым вопросам», когда как в «В чем моя вера?» поддерживал «учение лишения и подчинения почти до абсурда» 39 . Резко свернув, экипаж внезапно остановился между двух каменных колонн, обозначавших место, где когда-то были ворота. По пышной аллее коляска подъехала ко входу в дом. Первой навстречу гостям вышла восемнадцатилетняя дочь писателя Мария с младшими детьми и племянниками 40 . Потом сразу показался сам Лев Толстой, статный и могущественный 41 . Супруги не было: она ушла на прогулку в лес с Ваней, младшим сыном.

Путешественниц горячо поприветствовали и проводили по лестнице в гостиную. Бимиш извинилась за собственную медлительность – боль в боку затрудняла движения. Однако русский доктор сказал ей, что недомогание можно устранить «силой разума». Толстой нашел это абсолютно возможным: «Почему бы и нет? Вся жизнь от духа; разум и тело неразделимы; ничего, кроме силы духа, не существует. Без неотразимой жизни духа мы не могли бы дышать, ходить, говорить, шевелить пальцем, видеть глазом» 42 .

В гостиной быстро развернулась оживленная беседа. Все Толстые прекрасно владели английским. Это объяснялось тем, что в Ясной Поляне, помимо няни-немки и домашнего учителя-француза, служила также гувернантка-англичанка. Английское произношение Толстого было, впрочем, не столь безупречным, как у молодого поколения, и он часто обращался к Марии и ее кузине с просьбой подсказать верные слова для собственных метафизических мыслей. Толстой был прекрасным собеседником. Собственные взгляды – какими бы утопическими они ни казались – он излагал с заразительным энтузиазмом. Вращая между пальцами ручку, он легко говорил на том же богатом языке, на котором писал, его реплики являли собой блестящие образцы «умственной гимнастики», в которой смешивалось серьезное и юмористическое. Стокгэм считала, что его глубокий голос, спокойные манеры и горящий взгляд служили подтверждением тому, что этот человек обрел Христа и «пожимал руку Богу» 43 .