Чтение онлайн

Толстой на лошади производил большое впечатление. Сын Лев не сдержал восхищения: «Какой молодец пап'a! Мы все ездим верхом, но куда нам до него». Ганзен, который по-прежнему не мог надеть сапоги, вынужденно остался в имении. Время он использовал для того, чтобы ближе познакомиться с семьей. В своем «отчете о поездке» он дает краткие портреты детей:

Ганзен записал свои впечатления и о Толстом. Внешне среднего роста, широк в плечах, коренаст. Почти полностью еще темные волосы гладко зачесаны. Умный и проницательный взгляд из-под густых бровей, необычайно живые серые глаза. Ведет себя с достоинством, но свободно и естественно. Как и его сочинения, это чрезвычайно простой и естественный человек, находиться в его обществе приятно. Толстой обладал сильным личным обаянием: каждому, кто находился рядом, он помогал познать самого себя, и каждому хотелось стать чище и лучше. Семья относилась к нему непринужденно и доброжелательно. Ганзен был растроган. Нигде прежде он не чувствовал себя так хорошо, как в Ясной Поляне.

Из поездки верхом Толстой вернулся лишь к десяти. Возможности для вечерней беседы не было, но Ганзен использовал шанс познакомиться с немецким переводом «Крейцеровой сонаты», сделанным по раннему рукописному варианту. Чтение подтвердило его опасения: перевод был плох.

Во вторник утром до завтрака Ганзен переписывал набело послесловие Толстого. В этот день Толстой не стал приглашать кого-либо на традиционную утреннюю прогулку, были вопросы, которые он хотел обдумать в одиночестве. Но, вернувшись, раскаялся: все же жаль, что с ним не было Ганзена. Лесной воздух прекрасен. Ганзен согласился и сообщил, что тоже был на прогулке и доволен, что смог собраться с мыслями.

– Именно, – прокомментировал Толстой. – Остаться одному – это как перевести дыхание.

Проведя час в кабинете, Толстой вернулся с новой версией послесловия. Он сел рядом с Ганзеном и, склонившись над рукописью, читал, не поднимая взгляда, с естественным выражением, благодаря которому можно было легко сосредоточиться на самом тексте. Закончив, встал, протянул Ганзену листы и вернулся к себе. Вскоре из его кабинета донеслись удары молотка. Сапожник Толстой увлекся работой.

Рукопись пестрела зачеркиваниями и исправлениями. Ганзен договорился с Дунаевым, что тот будет диктовать, а Ганзен записывать. Вскоре Дунаеву пришлось уйти, и за дело взялась Софья Андреевна. Разбирать закорючки супруга не составляло для нее никакого труда. Случалось, она даже самому писателю помогала разобрать собственный почерк. В шестидесятых годах она переписывала «Войну и мир» двадцать раз. Взрослые дети также помогали переписывать тексты набело. Были и злоключения, к примеру, когда один из младших детей из шалости выбросил папины бумаги в окно, после чего Толстой решил хранить свои рукописи в Румянцевском музее в Москве.

Когда Ганзен закончил, Толстой пришел посмотреть на результат. Унес страницы и вернул их следующим утром – в неузнаваемом виде. Одни были перечеркнуты, другие густо покрыты добавлениями и исправлениями. Ганзен снова переписал текст набело, Толстой забрал чистовик, после чего опять родилась новая, основательно переработанная версия. За четыре дня, которые Ганзен провел в Ясной Поляне, ему пришлось переписывать послесловие пять раз.

Ганзен отважился и на комментарии. Собственно тема – радикальное требование целомудрия – с Толстым, видимо, не обсуждалась, но Ганзен спросил, почему в каком-то фрагменте убрана одна удачная мысль?

– Что такое одна мысль? Дом из одного кирпича не построить, их нужно много, так и здесь. Одна мысль немного стоит, нужны сотни. Когда хорошие мысли будут вытеснять плохие, тогда и результат будет достаточно хорошим.

Шанс понять писательские привычки Толстого появился у Ганзена как-то за ужином, когда разговор зашел о литературном произведении, которое сочиняла дочь Татьяна.

– Ты пишешь роман, Таня? – спросил Толстой с улыбкой.

– Да, только я не знаю, каким сделать конец. У меня не получается придумать хороший план.

– Зачем тебе план? Нужна лишь четко сформулированная идея, и роман напишет себя сам в ходе работы.

– Ты не знаешь заранее, чем закончатся твои рассказы? – спросила Татьяна.

– Не знаю. Решение приходит естественно из самого мыслительного процесса.

Подтверждение этим словам Ганзен нашел и в конце послесловия, где Толстой выразил свое убеждение так: «Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня».

Что же до работы Татьяны над романом, то результатом стала, видимо, непритязательная маленькая новелла «Учитель музыки», которая в следующем году была опубликована в детском журнале «Игрушечка» (11/1891). Дочь Толстого скрылась за псевдонимом Ольга Балхина. Двое детей устраивают мелкие пакости учителю музыки, но раскаиваются и добреют, узнав, как тяжело тому живется.

После обеда Ганзен сопровождал Толстого и Дунаева на прогулке. Датчанину запомнились слова Толстого о курении. В отличие от Дунаева, который не мог воздержаться от курения даже в кабинете Толстого, Ганзен курил только на улице. Толстой рассказал, что когда-то тоже курил, затем бросил, затем снова начал, чтобы в конце концов навсегда отказаться от табака. Объяснение Ганзена, что, когда куришь, легче работается, Толстой не принял. Это всего лишь иллюзия: «Во время работы внутри тебя как будто сидят два человека: один работает, а другой следит за работой. Считается, что, если оглушить наблюдателя, работа пойдет легче – ведь теперь некому следить, некому остановить».

Слова Толстого произвели на Ганзена большое впечатление, и спустя два дня он сообщил, что не выкурил ни одной сигареты после их разговора о вреде курения. «И отлично, – ответил Толстой. – Только смотрите на это не как на подвиг, а как на самую естественную вещь».

Заговорили о ранних произведениях Толстого. Дунаев похвалил «Анну Каренину», сказал, что этот роман принес большую пользу обществу. Толстой придерживался иного мнения: «Каким образом он принес пользу обществу, я не понимаю. Моя „Азбука“ была полезна, однако прошло два года, прежде чем кто-то что-то пискнул о ней, тогда как я уверен, что она действительно полезна».

А что же «Крейцерова соната»? Ганзен заметил, что причина ажиотажа кроется в том, что текст стал, образно говоря, ударом в лицо читателю. Ведь главный герой Позднышев называет читателей свиньями! Но и тема сама по себе, разумеется, требует резких слов. Ганзен процитировал датскую пословицу «Для паршивой головы надо много щелочи», которая могла бы стать девизом повести. «Пожалуй, все же нет, – с улыбкой произнес Толстой. – Но в послесловии я пытаюсь ответить на все возражения и нападки в мой адрес. Это единственное, что я могу сделать».

Ганзен присутствовал на читке «Крейцеровой сонаты» в Русском литературном обществе, где в ходе последовавшего обсуждения профессор и писатель Николай Вагнер высказал свои в высшей степени оригинальные мысли о произведении. История позабавила Толстого, который в свою очередь рассказал о письме, неделей ранее пришедшем от Вагнера и касавшемся комедии «Плоды просвещения». Ярый приверженец спиритизма Вагнер воспринял пьесу как пасквиль в адрес лидеров российского спиритизма и движения в целом 92 . Толстой не хотел никого обидеть своей комедией, но решил не отвечать, поскольку Вагнер вряд ли примет его объяснения. Однако перед самым отъездом датчанина Толстой все же написал Вагнеру письмо с просьбой извинить, если он невольно обидел. Одновременно Толстой был твердо убежден, что спиритизм – это не более чем суеверие 93 .