Чтение онлайн

На лугу перед домом веселились и ходили на ходулях дети. В толпе бегали два мальчика в школьных тужурках. Заметив их сходство с Толстым, Ганзен решил, что это сыновья писателя Михаил и Андрей. Мальчики вежливо поприветствовали незнакомца: «Вы господин Ганзен? Папа уже наверняка встал».

Слуга принял визитную карточку и сообщил, что Толстой еще не одет. В комнате, куда проводили Ганзена, ожидал еще один посетитель – Александр Дунаев. Три года назад он прочел «Так что же делать?» Описанные Толстым социальные беды больших городов не давали ему покоя, и Дунаев по собственной инициативе приехал к писателю. Банкир, коммерсант и хозяин табачной фабрики, Дунаев спросил у Толстого, надо ли ему радикально изменить свою прежнюю жизнь. Толстой ответил, как отвечал обычно: главное – взгляды, а не социальное положение и профессия. Когда изменится мировоззрение, изменится и внешнее.

– Знаете, – рассказывал Ганзену Дунаев, – я тогда уехал от Льва Николаевича приободренным и словно заново наполненным духовно. И после этого начал чувствовать сильную необходимость быть рядом с ним. Я приезжал к нему практически ежедневно и со временем стал почти членом семьи.

Через четверть часа Толстой в старом халате и мятой шляпе вышел к гостям. Он поздоровался с Ганзеном и спросил, не хочет ли тот вместе с Дунаевым составить ему компанию на утренней прогулке. Оживленно беседуя, они отправились в путь. Толстой принес извинения за то, что не отвечал на письма Ганзена. Он просто завален корреспонденцией, а секретаря, который мог бы помочь, у него нет, есть только дочь Мария. Ганзен, со своей стороны, попросил прощения за слишком ранний визит. Наверное, он помешал?

– Этой ночью я мало спал и поэтому встал поздно, – признался Толстой. – Я начал писать новую книгу. Но рад, что вы здесь и я с вами познакомился. Это поможет мне продвинуться вперед в работе над послесловием к «Крейцеровой сонате». Я уверен, что закончу его в ближайшие дни.

После прогулки наступило время завтрака. Толстой представил Ганзену свою семью. Присутствовали все дети, кроме Ильи, который жил с женой в другом месте. Ганзена поразило внешнее сходство детей с отцом. Только Лев Львович больше походил на мать. Ганзена посадили рядом с Софьей Андреевной, которая сама наливала всем чай. Вокруг щедрого пасхального стола царила страшная суматоха. Старшие дети бурно общались, младшие бегали и играли в пятнашки. Ганзен с трудом расслышал, о чем его спросила улыбающаяся супруга Толстого:

– Вы, наверное, находите, что у нас дома немного диковато?

Ганзен запротестовал. На самом деле его впечатлило спонтанное веселье. Именно так и должно быть во всех семьях! Графиня заметила, что Ганзен оценивает взглядом обстановку в столовой, и объяснила, что по сравнению с их московским домом меблировка здесь достаточно проста. На самом деле они впервые за много лет провели зиму в деревне, а не в городе. В Москве к ним непрерывно шли посетители, что отнимало силы у Толстого, который не смел никому отказать:

– Подчас было невозможно зайти в его кабинет. Там стоял страшный шум, и было так накурено, что хоть топор вешай. И в таких условиях он должен был работать!

После завтрака Толстой ушел к себе в кабинет, чтобы познакомиться с текстами Кьеркегора, которые привез ему Ганзен. В письмах Толстому Ганзен настойчиво пропагандировал датского философа, его усилиями русские журналы даже опубликовали несколько статей Кьеркегора. Пока Толстой читал, Ганзен с Михаилом и Андреем отправились в деревню посмотреть, как проводит время деревенская молодежь. Там царило веселье, все качались на примитивных качелях и лузгали подсолнечные семечки, «полезный и дешевый суррогат конфет». Пьяных видно не было. К компании вскоре присоединились дочери Толстого Татьяна и Мария, а также пятилетняя Александра с няней-англичанкой. Крестьянские дети очень хотели, чтобы «тетя Таня и тетя Маша» их покачали; все были друзьями, и все были равны. Дочери Толстого наравне с другими владели «искусством» ловко выплевывать подсолнечную шелуху, одновременно оставляя во рту семечко. Татьяна, преподававшая в школе для детей, представила Ганзену нескольких самых способных учеников.

Вернувшись в имение, Ганзен обнаружил Софью Андреевну на террасе с младшим Ваней на коленях. Какое-то время он посидел с ней, после чего они вдвоем отправились на прогулку, передав мальчика няне. Софья Андреевна хотела показать датчанину дубы и ели, выращенные по ее распоряжению. Она рассказывала о семейной жизни, о том, как они девятнадцать лет неотлучно жили в деревне, а потом начали переезжать в Москву на зиму, потому что этого потребовало воспитание и образование детей. Говорила о том, что жить в Москве дорого, особенно учитывая, что Толстой позволяет безвозмездно публиковать его новые труды. Нынче готовится полное собрание сочинений, за которое Толстой снова не получит никакого вознаграждения. У Софьи Андреевны, единолично отвечавшей за материальное положение всего семейства, это вызывало протест. В итоге многие были готовы критиковать и осуждать ее, забыв о том, что только она в ответе за многочисленных детей, чье благополучие для нее превыше всего. Ганзену не оставалось ничего иного, как признать: графиня – образцовая супруга, мать и хозяйка. Это был без преувеличения подвиг – воспитывать детей, вести достойнейший образ жизни со всеми соответствующими обязанностями и вдобавок переписывать набело сочинения мужа.

Как только они вернулись, в доме прозвонили к обеду. Ганзен знал, что Толстой вегетарианец, на столе была простая пища графа: макароны, овощи, хлеб и вода. Даже в пасхальный день, когда в России традиционно балуют себя вкусными блюдами, Толстой не отступал от скудной диеты. Для Ганзена осталось загадкой, откуда писатель черпает силы для сочинительства и физической работы. Порой Толстой мог по десять часов подряд работать в поле вместе с крестьянами.

После обеда снова пришло время прогулки в обществе Толстого и Дунаева. Они прошли большое расстояние вдоль деревенской дороги, почти десять километров. Утомленный путешествием и утренними променадами, датчанин с трудом следил за оживленным разговором русских. Речь зашла о поэзии, и Ганзен поинтересовался, писал ли Толстой когда-либо стихи. Нет, этого «греха» он никогда на себя не брал: «Пожалуй, это все же не грех, однако даже в прозе подчас не удается выразить мысль просто и ясно, так зачем усложнять это еще больше требованием рифмы!»

Остановок не делали, и на обратном пути Ганзен плелся, едва поспевая за двумя другими. Ганзен не мог не восхищаться физической выносливостью шестидесятидвухлетнего Толстого! Наполненная водой канава шириной полтора метра не была для него преградой, даже учитывая неудобные галоши.

После двухчасовой прогулки наступило время чаепития. Крайне уставший Ганзен изо всех сил старался следить за разговорами, которые велись за столом. Его поддерживала пребывавшая в прекрасном настроении Софья Андреевна. Откуда она брала силы для подобных дней?

– Все мои дни такие. Собственно, только по вечерам, когда младшие идут спать, я и оживаю. Днем все занимаются своими делами, и только когда мы собираемся вечером за чаем, мы можем по-настоящему поговорить друг с другом.

Около полуночи графиня хлопнула в ладоши. Датчанин наполовину спал, его следовало отправить в постель. Ганзена проводили в комнату рядом с кабинетом Толстого – его комнату на время пребывания в Ясной Поляне.

На следующий день Ганзен проснулся рано: часы показывали не больше шести. Ему сообщили, что кофе, чай и молоко подаются в гостиной с семи, и Ганзен поторопился совершить утренний туалет и одеться для небольшой прогулки в одиночестве. Однако возникла проблема. После поездки и вчерашнего переутомления ноги настолько распухли, что Ганзен не смог надеть сапоги. Его спас Дунаев, заглянувший к Ганзену справиться, как спалось, – он одолжил ему свои старые тапочки. Перспектива ходить в тапочках, пока ноги не придут в норму, Ганзена смущала, однако графиня успокоила гостя: «Это все пустяки».

До завтрака Толстой намеревался поработать над послесловием к «Крейцеровой сонате» и поэтому предложил Ганзену несколько английских брошюр о спиритизме, которые ему прислали. Однако Ганзен предпочел более интересное чтение, а именно свежую комедию Толстого «Плоды просвещения», которая пока существовала только в рукописи. Мария принесла пьесу, а Ганзен и Дунаев расположились на террасе для чтения вслух. Издевательства сообразительных слуг над слепо верящими в спиритизм хозяевами то и дело вызывали у них хохот.

В сад мимо террасы прошла дочь Татьяна в высоких сапогах и с лопатой на плече. Дунаев прервал чтение и пошел вместе с Татьяной копать ямки для дубовых саженцев. Долго и спокойно стоять и смотреть, как банкир и благородная девушка копают землю, Ганзен не смог и попросил у Татьяны лопату. Татьяна продолжила копать, теперь просто руками. Внезапный дождь спас датчанина от постыдного признания в том, что эта физическая работа ему не по силам.

После обеда Толстой и Дунаев решили съездить верхом к живущему поблизости знакомому и отвезти ему письмо. Софья Андреевна забеспокоилась: дороги плохие, они не успеют вернуться засветло. В ответ на заверения супруга, что беспокоиться не о чем, Софья Андреевна воскликнула: «Одни дураки смелые, а умные люди боятся!» Но муж и бровью не повел.