Чтение онлайн

Разваливая толпу, на тротуар въехал серебристый грузовичок с надписью «Торты и Пирожные», видимо, в кафе подвезли товар. Грузовичок медленно пересек экран оконного проема и следом, в образованную промоину, хлынула толпа подростков. Поэтому Евсей Наумович и пометил взглядом фигуру женщины в сером пальто. На фоне подростков женщина выделялась более высоким ростом.

Евсей Наумович сразу и не сообразил, чем его внимание привлекла эта женщина. Лишь когда женщина обернулась лицом к окну кафе и помахала рукой, он понял.

Это была Лиза.

Каким неудобным для жизни характером наградила его судьба. Другой бы плюнул и растер, Эрик например. А он. Уже в том отчаянном самоубеждении относительно абсурдности их отношений Евсей Наумович определенно знал, что не выдержит и позвонит Лизе. Его характер, как горб, который всегда давит – поначалу осложняя самые простые вопросы, а с годами окончательно ломая жизнь.

Как она тогда сказала по телефону: «Мужчина с бабским характером невыносимей женщины с мужским. Потому как женщиной быть гораздо труднее. Но не мне судить тебя, Сейка. Просто мы разные люди. И я не злюсь на тебя, поверь. Понимаю, сейчас не самый удачный момент твоей жизни, но я и в дальнейшем буду тебя бесить. Сейчас тебе надо быть самим с собой, доверять только собственной интуиции, не перекладывать на другого свои проблемы. Чувство облегчения от общения с кем-то – это самообман, Сейка». Так она сказала или другими словами, но по смыслу именно так. И повесила трубку. Евсей Наумович тупо разглядывал дырочки микрофона, куда провалился голос Лизы. Он хотел перезвонить ей, сказать недосказанное. Но медлил. Он тогда испытывал необъяснимую стеснительность, смешную и нелепую после того, что между ними было. Сознание Евсея Наумовича как-то приоткрыло более глубокий смысл ее слов, о котором, возможно, Лиза и не догадывалась, произнеся их по наитию. В сложные минуты жизни именно одиночество наиболее верный советчик. Неспроста многие озарения ума проявлялись в одиночестве.

Бледно-лимонный свет впечатал в стену контур оконной рамы. При порыве ветра контур колебался, выхватывая из темноты фотографии. Сосед из какой-то верхней квартиры купил дорогущий автомобиль и держал его во дворе. А для устрашения угонщиков протянул от балкона шест, на который подвесил на крюке мощный фонарь, вызвав протест тех, чьи окна попадали под свет фонаря. Мало того что ночь превращалась в день, крюк на шесте противно скрипел при порывах ветра. Аркадий-муравьед бегал по квартирам, собирая подписи возмущенных соседей. Евсей Наумович подписался без особой охоты – ни к чему ему связываться с тем бандитоподобным соседом, – но пришлось уступить ерническому намеку Аркадия, мол, зачем вам лишнее освещение. Евсей Наумович кисло усмехнулся и подписал. И вправду, тогда свет фонаря вызывал недовольство Лизы. Теперь-то бледно-лимонный свет мог сколько угодно колотиться в стену спальни, пробуждая лишь воспоминания при виде фотографий.

Особенно Евсею Наумовичу нравилась фотография, что висела в простенке справа. При порыве ветра свет фонаря падал на него и трехлетнего Андронку в маечке и панамке на голове. Жена Наталья и Эрик оставались затемненными. Тогда они отдыхали под Новым Афоном, снимали дачу у какой-то оборотистой москвички, хозяйки халупы на берегу Черного моря, почти у самой воды – во время шторма волны добегали чуть ли не до каменой ограды фруктового сада. Семейство Дубровских занимало комнату, а Эрик разместился в пристройке. В том году, помнится, турнули Хрущева с правительственных постов, и они сидели на пляже, прильнув к маленькому радиоприемнику хозяйки, слушали «Голос Америки». На берегу моря особенно хорошо ловились радиосигналы от турецких ретрансляторов. Бывали дни, когда Евсей оставался один с этим радиоприемником, а Наталья, поручив Андронку отцу, отправлялась с Эриком в горы. Они добирались даже до Эшери – горного селения между Афоном и Сухуми, славящимся своим рестораном с живой форелью. Поговаривали, что ресторан соорудили в надежде, что американский президент Эйзенхауэр проедет по этой дороге с Хрущевым. Проезжал, нет, неизвестно, а Наталья с Эриком побывали. Уговаривали и Евсея, да Евсей не мог оторваться от радиоприемничка. Вообще, та поездка к морю в некотором смысле выглядела авантюрой. У Дубровских особенных денег на поездку не было. И Эрик подкинул идею. В те годы только появились в продаже механические бритвы «Спутник» – белая пластмассовая штуковина с маленькой сетчатой насадкой. Закручивай пружину и брейся. Так вот, головастый Эрик предложил накупить эти бритвы, у Эрика были сведения, что на юге о новинке еще не знают и можно выгодно перепродать. Он даже одолжил Дубровским денег для торгового оборота. Было куплено сорок бритв по шестнадцать рублей за штуку. Приехав в Афон и разместившись, новоявленные коммерсанты отправились в Сухуми на базар, поручив Андронку хозяйке. На базаре, великодушно оставив в стороне пугливую чету Дубровских, Эрик демонстрировал свое коммерческое нахальство. Он без стеснения подходил к мужикам и предлагал товар. Для убедительности он даже брил щетину у запыленных дорогой колхозников-абхазцев, без воды и мыла. Изумленные мужики скупали разом по несколько штук за сорок-пятьдесят рублей за бритву. Хватка Эрика увлекла и Евсея. В коммерческом азарте он заглядывал в разные «точки» – пивные, закусочные и просто предлагая бритвы через забор. Евсей продал двадцать восемь бритв. Затем его прихватил милиционер. И если бы не вмешательство Натальи, неизвестно, чем бы закончилась авантюра с бритвами «Спутник».

Наталья беззастенчиво вручила блюстителю порядка взятку – двадцать рублей и бритву. Инцидент припугнул коммерсантов, но к тому времени практически весь товар был реализован при чистом наваре более трехсот процентов относительно затраченной суммы. Что позволило перебраться из халупы в гостиницу и продлить пребывание на море вплоть до начала сезона дождей. Благо Евсей тогда не был отягощен работой и мог себе это позволить. В тот год сезон дождей по своему началу ожидался особенно бурным, и местные жители советовали уезжать с маленьким ребенком. Да и без Эрика стало скучно, он уехал домой – его ждали аспирантские заботы.

Ветер перестал раскачивать фонарь, и бледно-лимонный прожектор оставил фотографию в покое.

Сонное состояние все более густело, утяжеляя голову, глубже вдавливая затылок в подушку и смежая веки. Уже ни о чем не думалось, наступала спасительная пустота, она и возносит душу на небеса. Уже в пустоте проявлялись видения, еще не четкие, плывущие, предвестники картинок сна, этих предчетий грядущих событий, когда раздался звонок телефона.

Евсею Наумовичу почудилось, что это звуки сна, и он продолжал лежать неподвижно, в ленивом ожидании. Но лишь мгновение – до повторного звонка. Кто это?! Лиза, Эрик.

Цифры на часах, разделенные зеленым пульсом двоеточия, показывали три часа двадцать шесть минут – глубокая ночь. Кто бы это мог быть?! И в ту секунду, когда, сорвав трубку, приложил ее к уху, Евсей Наумович точно знал, что тревога унесет его за океан. И окажется очень и очень серьезной.

– Андрон? – проговорил Евсей Наумович, опережая на мгновенье абонента. – Как мама? – И, переждав паузу, повторил: – Как мама, Андрон?

– Да, папа, это я, – ответил голос сына. – Мама неважно. Она месяц как в больнице. И ничего хорошего.

– Ну а врачи?

– Неважно, папа.

– Что же дальше? – глотнул всухую Евсей Наумович.

– Понимаешь, такая сволочная болезнь.

Евсей Наумович вслушивался в голос сына. В ночном мерцании зеркала трельяжа он видел свое отражение – поднятые плечи и нелепо крупный лоб и брови. Глаз своих он не видел. И удивлялся, почему он не видит своих глаз, в то время как видит лоб и брови.

– Мама просила передать, – продолжал Андрон, – если ты сможешь, приезжай. Она хочет тебя видеть. Что ей сказать, папа? Ты приедешь?

– Постараюсь, – невнятно произнес Евсей Наумович и добавил: – Да, я постараюсь.

Разговор продолжался еще несколько минут. Все попытки Евсея Наумовича увести разговор в сторону, порасспрашивать о другом, о делах сына, о его жизни, пресекались Андроном, призывавшим отца к безотлагательному приезду. Расходы Андрон брал на себя.

Наконец Евсей Наумович положил трубку.

Он давно ждал звонка от сына с подобной вестью, так давно, что чувства притупились, сменились рассудочностью. Возможно и потому, что в последний свой приезд к сыну ему казалось: Наталья выглядит вполне прилично. И речь наладилась, и судорога не искажала ее лица. Более того, во время нескольких встреч с бывшей женой в доме сына Наталья взрывалась упреками к бывшему мужу, вспоминая всякую чепуху из их прошлой жизни. Да так зло, что даже Галю, невестку, брала оторопь. Словом, состояние Натальи ни в какое сравнение не шло с ее физическим состоянием в самый первый приезд Евсея Наумовича к сыну. Тогда Наталья поразила Евсея Наумовича в самое сердце. Потухший взгляд, несвязная речь, скованные движения, дрожащие руки. Болезнь Паркинсона проявилась у нее после смерти матери, Татьяны Саввишны. Считалось, что эта болезнь наследственная, но Евсей Наумович плохо знал генетическую родословную бывшей жены. Знакомство с ее предками ограничилось тестем, Сергеем Алексеевичем Майдрыгиным, крепким мужчиной, умершим в преклонном возрасте и, надо полагать, своей смертью. А что касалось купца первой гильдии и почетного гражданина города Витебска Шапсы Майзеля, то вряд ли он был подвержен болезни Паркинсона. Впрочем, в те времена эту болезнь принимали за разновидность падучей и не очень ею хвастались. Что же касалось наследственности со стороны матери, Татьяны Саввишны, там тоже для Евсея Наумовича темный лес, сама же теща покинула бренный мир во сне – остановилось сердце.

«Для чего я ей понадобился, – размышлял Евсей Наумович, мрачно глядя на телефонный аппарат. – В конце концов, человек я немолодой и девять часов висеть в воздухе – нагрузка уже не для меня. К тому же и с авиабилетом не просто. Хорошо, что виза американская есть или, во всяком случае, должна быть».

Евсей Наумович принялся шарить ногой по полу, у кровати. Один тапок оказался на месте, а второй как в воду канул. Чертыхнувшись, он так и поплелся в одном тапке, брезгливо отжимая от прохладного паркета пальцы босой ноги. Нащупал рукой выключатель. Яркий свет радостно выплеснулся на стены кабинета, заставленного книгами, на тахту под портретом маленького Андронки, на милые сердцу безделушки, преданно глядевшие со своих мест на хозяина. Загранпаспорт должен лежать в левом верхнем ящике письменного стола. Евсей Наумович сел в кресло, наклонился и потянул кольцо, продетое в ноздрю бронзовой львиной морды. Паспорт лежал на виду. Тощие орлы, отвернувшись друг от друга злыми головами, срослись хребтиной наподобие сиамских близнецов и, распустив два крыла, уселись в виде Герба страны на бурой обложке паспорта. «Общипанные петушки», – подумал Евсей Наумович и раскрыл паспорт. Нашел страничку с американским консульским штампом. Срок действия трехлетней визы заканчивался в декабре следующего года. Он вернул паспорт в ящик, хотя и не без некоторого разочарования – не хотелось ему ехать, хоть тресни. Ну, прилетит он. И что?! Чем поможет? Только будет путаться под ногами. Да и с врачами не поговорить с его английским. Надо было сразу сказать об этом Андрону, но язык не поворачивался, уж очень настойчиво звучал голос сына, даже категорически. Что в какой-то момент даже резануло Евсея Наумовича. Разве Андрон забыл об отношениях отца с матерью? С чего это ей взбрендило увидеть его? Конечно, он от всего сердца желает ей выздоровления, но если так легла карта, при чем здесь он – у него другая судьба. Если бы заболел он – фиг бы она прилетела из Америки. Ей и в голову бы такое не пришло. А тут – на тебе, свистнула, и Евсейка, точно мальчишка, должен бросить все и лететь черт знает куда. Андрон оплатит? Не в этом дело! Можно подумать, что они все годы жили в любви и согласии, что разлука раной саднила их сердца! Ни хрена подобного.

Евсей Наумович потянулся к пресс-папье. Бронзовый Зевс холодом остудил ладонь. «Купила! – бухтел когда-то Евсей Наумович. – А зачем? Сдуру и купила. Некуда было деньги девать, когда порой на самое необходимое не хватало. Вся она в этом! Эгоистка до мозга костей. И меня сейчас срывает с места по своей прихоти». Евсей Наумович отпихнул пресс-папье. Зевс тяжело качнулся, с укоризной вскидывая пустые бельма и раззявя беззубый рот.

– Завтра же уберу со стола эту хреновину, – он продолжал ворчать. – Почему завтра? Сейчас выставлю ее в прихожую, а завтра снесу в мусорный бак.