Чтение онлайн

Общими усилиями, они, наконец, водрузили Наталью в кресло. Мешая русские и польские слова, домработница рассказала, что вышла из кухни в комнату, к телефону. А Наталья, оставшись одна, потянулась к кухонному столу – видно, ей хотелось посмотреть, что приготовлено к приезду Евсея Наумовича. И упала.

– Надо панове вызвать амбуланс, пани Ната ушибла голову, – страдальчески говорила хоматейка. – Она так ждала своего пана малжонэка, я одела на пани самое красивое платье.

Евсей Наумович отступил на шаг и уперся спиной о косяк шкафа. Он ловил себя на том, что боялся подойти к Наталье, поцеловать, как принято при встрече. Физически боялся, он чувствовал рок, исходящий от изможденного облика женщины, сидящей в кресле. Даже с той Натальей, которую он запомнил в прошлый свой приезд, трудно было сравнить существо, сидящее в кресле в розовой хламиде. Вероятно, когда-то хламида была красивым платьем, но сейчас оно потеряло форму, прикрывая костлявый остов.

– Наташа, это я, Евсей. Я приехал, – тихо произнес он. Наталья бессильно склонила голову набок. Возможно, она не расслышала.

– Мама! – громко проговорил Андрон. – Отец приехал. Ты хотела, чтобы он приехал.

– Ой, пан Андрон, вызовите скорее амбуланс. Матка Боска… Пане Нате нехорошо, – запричитала хоматейка. – Не берите грех на себя, вызовите амбуланс.

Андрон направился к телефону. Вскоре в квартиру ввалились двое в зеленовато-серой медицинской униформе в сопровождении двоих полицейских, как это принято в Америке.

С тех пор минуло десять дней. И считай, каждый день Евсей Наумович ходил пешком в Крайс-госпиталь, что раскинулся в самом начале Полисайд-авеню. Иногда не один раз в день – хорошо, идти было недалеко. Ходил налегке, без передачи – в больнице кормили так, что и сам Евсей Наумович нет-нет да и попробует что-нибудь из красочного набора больничной еды. Наталья ничего не ела – ее подключили к искусственному питанию. Тем не менее ей регулярно подвозили на бесшумной тележке положенную порцию. Особенно Евсею Наумовичу нравились фруктовые муссы и белковый омлет. Как-то он попробовал бульон и тоже остался доволен, надо было лишь посолить. А соки и нектары в красивых упаковках Евсей Наумович просто брал домой.

Но вот уже несколько дней, как Наталью перевели на обычное питание. И она попросила принести домашний бульон и кашицу из протертого куриного мяса, приготовленные Галей. Обрадованный Андрон привез еду и передал отцу, потому что тот и так бы пошел в больницу. Эти визиты превратились для Евсея Наумовича в ежедневный ритуал. Более того, Евсей Наумович выполнял его с большой готовностью и желанием. С того момента, когда на третий день пребывания в больнице Наталья разомкнула веки. Ее затуманенный взор поплыл по светлой палате и задержался на сидящем у кровати Евсее Наумовиче. Солнечные лучи падали сквозь овальное больничное окно, освещая его лицо.

– Сейка, ты, спасибо, – слабо выдохнула Наталья и вновь сомкнула глаза.

Из-под прикрытого правого века в ложбину у переносицы натекла слеза. И, помедлив, поползла, повторяя рисунок основания «ахматовского» с горбинкой носа. Евсей Наумович взял салфетку, промокнул влажный след, наклонился и коснулся губами горячего лба. С тех пор Евсея Наумовича влекло в больницу как человека, которого ждут, считая самым близким и единственным.

В вестибюле, за стеклянной перегородкой, сидел негр-секьюрити. Он посетителей не останавливал, не интересовался, куда идут и к кому. Охотно отвечал, если его спрашивали, чувствуя в эту минуту свою нужность. И весело улыбался. Евсея Наумовича он уже знал в лицо, поэтому выдавал особо широкую улыбку, сопровождая джазовым хриплым баском: «Hello! Welcome, mister!» На что Евсей Наумович прилежно отвечал: «Тпапкэ! Very well» и поднимал в приветствии руку. Проходил мимо распахнутой двери кафе с нестыдным ассортиментом горячих и холодных закусок, плюс – дармовой кофе, плюс – несколько сортов дармового сока и выпечки, плюс – россыпи бесплатных конфет-сосалок, и еще множество мелочей, говорящих о том, что пациенты сделали весьма удачный выбор, остановившись на Крайс-госпитале. И если, не дай бог, вас вновь настигнет недуг – помните о нас, потому как мы думаем о вас. Так и определил для себя Евсей Наумович такую милость. На что Андрон пояснил: «За такие баксы, что больница сшибает с клиентов, могли бы и покруче что-либо посулить. Америка – страна деловая. И мне нравится. Это лучше, чем за немалые твои деньги тебя же вываляют в перьях и скажут: так и было».

Однако у Евсея Наумовича сложилось иное мнение. Он помнил, как доктор Голдмахер, лечащий врач Натальи, целыми днями не подходил к больной, а когда наконец появлялся, то едва удостаивал больную взглядом. Поначалу, Евсей Наумович вообще принял его за постороннего – доктор был одет в тесноватый темный костюм, потасканность которого оттеняла белая накрахмаленная сорочка с галстуком не первой свежести. Да и лет ему было не больше тридцати. Просмотрев какие-то ленты на многочисленных приборах, опутавших Наталью, и хохотнув, субъект в замызганном костюме исчез. Пользовался, стервец, что Наталья лежала в забытьи, а Евсей Наумович не знает языка. Однако Андрон, и особенно Галя, не давали спуску развеселому доктору Голдмахеру. И настояли на проведении second opinion, так называемом втором мнении. Наконец вчера, к вечеру, пришел какой-то маленький японец. И тоже, едва взглянув на больную, уставился очками в ленты аппаратуры. О чем-то пошушукался с Голдмахером, улыбнулся Евсею Наумовичу. Затем оба ушли, о чем-то весело переговариваясь между собой. Что решили эти два пацана, Евсей Наумович так и не понял, придется сегодня ждать прихода Гали.

Евсей Наумович поднялся на третий этаж. В просторном холле, за перегородкой, точно в загоне, топтался больничный персонал – врачи, медсестры, еще какие-то типы в зелено-серой униформе. Кто глазел на экран компьютера, кто потягивал кофе из больших картонных стаканов, кто разговаривал по телефону, диктуя какие-то данные. Многих из них Евсей Наумович уже знал. Например медсестру – необъятных размеров негритянку. Или маленького японца, приглашенного вчера на консилиум. Или того же доктора Голдмахера, что талдычил по телефону, держа в свободной руке пакет с соком. И главное – так они топтались полный день или, по крайней мере, в тот момент, когда Евсею Наумовичу доводилось проходить мимо загона.

Полный бардак, нервничал Евсей Наумович, – у нас, хотя бы их не видно за стенами ординаторских кабинетов.

Разделенная ширмой на две части палата выходила окнами в сад. Когда у соседки Натальи не работал телевизор, палата наполнялась пением каких-то птах. Чтобы добраться до Натальи, надо пройти мимо соседки. Евсей Наумович старался не смотреть в ее сторону – зрелище не очень приятное. Усохшая до подобия мумии негритянка обычно лежала с раскрытым беззубым ртом и зажмуренными глазами. И постоянно подле нее сидела толстая деваха лет шестнадцати, видимо внучка. Она-то, от скуки, и смотрела телевизор.

Развлечение черной толстушки возмущало Евсея Наумовича, но он старался сдерживать себя – как-никак, та могла и пригодиться Наталье в его отсутствие. Однажды Евсей Наумович углядел, как техник на щите в коридоре временно отсоединил антенный кабель. Пользуясь этим, Евсей Наумович незаметно проделал то же самое. И чего он добился? Деваха без телевизора уснула подле своей бабки без всякой надежды быть полезной Наталье. Да и в других палатах зароптали. Евсей Наумович сдрейфил – за подобное самовольство могли бы и лишить посещений. Прибежал техник и, недоумевая, вновь запустил телевизоры. При этом он подозрительно косился на притихшего russian.

Но сегодня девахи на месте не было, и в палате стояла тишина. Пружиня шаг, Евсей Наумович приблизился к месту Натальи, раздвинул полог и проник за ширму. Наталья, как обычно, лежала с закрытыми глазами, вытянув руки вдоль одеяла. На столике, рядом с телефоном, громоздились склянки с джемом и муссом, печенье, конфеты, пластмассовые стаканчики. Какой бы порядок Евсей Наумович ни наводил накануне перед уходом, назавтра снова царил бардак. То ли санитарка, плечистая и жопастая негритянка, старалась, то ли соседская деваха проявляла заботу. Евсей Наумович осторожно придвинул стул и присел.

Чувство острой жалости, притупившееся за время пребывания дома, вновь пробудилось, подобно отпущенной пружине. Если бы Евсей Наумович впервые увидел лежащее на кровати существо, ему бы и в голову не пришло хоть как-то соотнести его с Натальей, настолько болезнь исказила ее облик. Лишь напрягая память, он находил отдельные черты, устраняющие сомнения. Выпуклый лоб, он хоть и стал выше за счет поредевших волос, но сохранил знакомую форму. Асимметричные брови – левая бровь под большим углом к переносице. Такая привлекательная асимметрия в прошлом сейчас выглядела гримасой боли. А несколько запавшие щеки, что придавали Наталье какой-то особый шарм, из-за болезни провалились и, казалось, касались друг друга где-то в глубине рта, за плотно сжатыми бесцветными полосками на месте пухлых, чувственных губ. За непродолжительное время, когда Наталья поднимала веки, Евсей Наумович не мог уловить – сохранился ли зеленоватый цвет ее глаз. Или тоже затерся болезнью. Чудовищная болезнь. И никак не придумают способ доставить куда-то под этот измученный страданием лоб, в этот череп под патлами утоненных сивых волос порцию спасительного вещества дофомина, нехваткой которого и объясняют болезнь Паркинсона. Научились пересаживать сердце, менять органы, роговицу глаз, сшивать отрезанные руки и ноги, менять пол. Неужели ввести этот чертов дофомин сложнее всех чудес медицины? Сколько людей страдают от болезни Паркинсона! Хотя бы сам Папа Римский Павел II. Уж ему-то могли зафугачить этот дофомин.