Чтение онлайн

Наконец Наталью извлекли из салона и прислонили к машине.

– Уф, мама, вы и отъелись в госпитале, – Галя выпрямила спину и развела плечи.

А меня называет по имени-отчеству, подумал Евсей Наумович и проворчал:

– Как это мы в больнице легко все проделали?

– Как, как, – подхватила Галя. – Санитары помогли. Забыли?

Евсей Наумович конфузливо промолчал.

Поставленная на тормоз инвалидная коляска с готовностью ждала свою беспомощную хозяйку.

Евсей Наумович встал позади и вцепился в черные эбонитовые ручки. Он видел перед собой капюшон куртки Натальи, ее утлые плечи, обтянутые темно-зеленой тканью, детские колени под черными брюками. И вновь, до спазм, его охватила жалость. Пронзительная жалость острой пикой, толчком взметнулась откуда-то из под брюшины, в грудь и горло.

Евсей Наумович всхлипнул и испуганно оглянулся.

Галя сосредоточенно забрасывала двадцатипятицентовые монеты в щель счетчика стоянки. Один квотер гарантировал тридцать минут стоянки. А в прошлый приезд – Евсей Наумович хорошо помнил – за квотер можно было стоять сорок пять минут.

– Бросила три квотера, – воротившись, проговорила Галя. – Сегодня приемный день в домовой конторе. С квартирой мамы возникли проблемы. Вот и пригодятся ваши ленинградские конфеты. Там начальница румынская еврейка только и смотрит, кто что принес.

Евсей Наумович отпустил тормоз и направил коляску к подъезду дома.

Галя вернулась минут через двадцать. Ее кукольное лицо пылало.

– Сволочи! – проговорила она, едва захлопнув дверь. – Самые сволочные люди – это румынские евреи.

Евсей Наумович молчал. Ждал, когда Галя сама расскажет, в чем дело.

– А как мама? – невестка плеснула в чашку сок из пакета.

– Кажется, уснула, – ответил Евсей Наумович.

– Андрон не звонил?

– Нет.

– Значит, скоро появится. Ах ты, сволочь румынская, это ж надо.

– А в чем дело? – осторожно спросил Евсей Наумович.

– И хоматейка не звонила?

– Нет. Никто не звонил.

– Тоже хорошая штучка. Она должна была убрать квартиру – сегодня ее день. «Матка боска, матка боска»… Хотя бы памперсы распихала, убрала с глаз. А то стоят на виду, точно в аптеке.

Галя сложила гармошкой створки раздвижного стенного шкафа. Глубокое его чрево таило несметное количество красочного тряпья. Платья, костюмы, плащи, несколько шуб. Одни полки были заваленные шляпами, зонтами, цветными лентами. Другие – сплошь уставлены женской обувью на все времена года, разных стилей и фасонов. Ну, точно развалы уличных торговцев секонд-хенд, что охватили в последнее время Петербург. При том, что в прошлый свой приезд, по просьбе Натальи, Евсей Наумович снес несколько мешков барахла на сборный пункт Армии спасения.

– Столько тряпок, а простого халата нет, – ворчала Галя, перебирая содержимое шкафа. – Вот этот, кажется, еще от бабки остался.

Галя выволокла красный халат с кистями.

Евсей Наумович узнал халат – он и вправду принадлежал Татьяне Саввишне, еще из ленинградской жизни.

Галя влезла в халат, обмотала вокруг талии длиннющий пояс, взглянула в зеркало и, видимо, осталась довольна.

Ее маленькая голова на тонкой шее возвышалась над широким воротом халата, точно бутон водяной лилии.

Обстоятельно и неторопливо Галя принялась расставлять картонные коробки с памперсами во все углы, лишь бы с глаз долой. Утром их доставил посыльный из организации медицинской помощи русским эмигрантам. И несмотря на заверение Евсея Наумовича, что квартира завалена памперсами, салфетками и одноразовыми простынями, посыльный оставил коробки и убежал.

– Пригодятся. При состоянии мамы памперсы – первейшая вещь, – проговорила Галя. – А вы что-нибудь ели днем?

– Да. Перехватил в больнице, – солгал Евсей Наумович, не желая обременять невестку просьбами. Пусть она уйдет, тогда он что-нибудь придумает.

– Сейчас отварю пельмени, – решительно объявила Галя. – Да и я сегодня не ланчевала. Кстати, после Пейсаха еще кое-что осталось. Фаршированная щука. Мацеболы в курином соку. Я обожаю эти мацеболы.

Евсей Наумович усмехнулся. В устах волгоградской девицы со стилизованным крестиком на груди название еврейской еды звучало довольно забавно.

– С Пейсаха, говоришь, осталось? Когда он был, тот Пейсах?

– Неважно. Продукты годами хранятся в специальной упаковке. Может, готовятся к еще одному бегству из Египта.

Евсей Наумович засмеялся в голос и с одобрением взглянул на невестку, подобного чувства юмора он не ожидал.

– Им на двоих присылали воз таких банок, – продолжала Галя. – Хоть Татьяна Саввишна когда-а-а умерла.

– Кто присылал?

– Кто, кто. Синагога и присылала.

– И Татьяне Саввишне?

– А что? Раз эмигрантка, значит еврейка. В их синагоге не особенно делили. Не то, что в нашей. Нам с Андронкой ни черта не перепадает. Хотя нам и не нужно. А от мацебола или фаршированной щуки я не откажусь.

– Сходили бы в свою синагогу, стукнули кулаком.

– Да-а-а. Андрон стукнет, ждите. Когда мы приехали, ходили без работы, думали, синагога поможет – многим они помогли. А нас почему-то раввин не взлюбил. Из-за меня.

– Почему из-за тебя?

– А кто его знает. Может, во внешности моей что-то есть. Почему не взлюбила меня ваша мама, Антонины Николаевна, андронкина вторая бабушка? Пусть земля ей будет пухом, – Галя мельком взглянула на Евсея Наумовича.

– С чего ты взяла? – растерялся Евсей Наумович.

– Да знаю я. А вы? Вы ведь тоже меня… не очень жаловали. И если бы не мама, Наталья Сергеевна, вряд ли мы с Андронкой поженились – продолжала Галя ровным тоном. – Не взлюбил – и все! Он сразу так и заявил Андронке.

– Кто?

– Да раввин тот, из нашей синагоги. Он так и заявил Андронке, что тот привез шиксу.

– Кого?

Галя подозрительно покосилась на Евсея Наумовича. Придуривается или действительно не знает значение этого слова?

Евсей Наумович хихикнул, его смутил разговор, принявший вдруг неожиданный и малоприятный оборот, уходящий корнями в прошлую жизнь.

– Потом я встретила того раввина на ботвоке, в Бруклине, – беспечно продолжала Галя, словно великодушно выручив Евсея Наумовича из затруднительного положения. – Сидит паскуда в белой праздничной кипе, пьет кофе и зыркает на девчонок в купальниках. Я подошла и говорю: «Не желает ли сэр расслабиться?» Раввин, видимо, узнал меня. Глазенки его поплыли, улыбается. Я плюнула ему в чашку и ушла. Хорошо, никто не видел, иначе бы мне не сдобровать.

– Как – плюнула? В чашку с кофе?

– Ну, не точно в чашку. Как бы символически.