Чтение онлайн

Астеник протянул длинную руку и, слабо пожимая ладонь Евсея Наумовича, тихим жидким голосом представился как нотариус. Зато второй – громко хохотнув – ухватил руку Евсея Наумовича сильными короткими пальцами и потряс, словно сбивал термометр, сукин сын. Он оказался ростовщиком, о котором говорил Мурженко. От волнения Евсей Наумович не запомнил их имена, а переспрашивать не решился. Когда же эти двое вступили в прихожую, за ними увязался еще один субъект – мизерного росточка, кособокий, в мальчиковом кепаре с длинным козырьком над низким лобиком. Евсей Наумович, следуя за троицей, механически отнес кособокого к категории дипластиков, людей с ущербным телосложением. Тот, дипластик, и вовсе не представился. Но, как выяснилось впоследствии, он оказался библиографом, знатоком редких книг.

Оказавшись в кабинете, кособокий дипластик бросил беглый взгляд на книжные шкафы, присвистнул и достал из портфеля оценочный каталог. Почтительно сдернув с утлой башки кепарь, сунул его в портфель и приступил к работе, к оценке залогового заклада. С лицом завороженного ребенка он суетился у книжных полок. Он даже не казался теперь кособоким, наоборот, становясь на цыпочки, продемонстрировал удивительное перевоплощение внешности. Его урытое в морщины личико разгладилось, а сонные глазки фонариками брызгали в каждый том, извлеченный из шкафа.

– Ах, ах, – лепетал дипластик, – так плотно сжимать «Приключения Телемака», это головотяпство, извините. Александрийская бумага должна дышать. Там же гравюры, раскрашенные вручную.

Зло поглядывая на Евсея Наумовича, библиограф листал страницы каталога Бернарда Кворичи, разыскивая номинальную стоимость раритета в красном сафьяновом переплете с золотым обрезом, изданном в 1785 году.

Астеник-нотариус аккуратно записывал – шесть тысяч долларов США.

– «История разорения Трои», автор Гвидо де Колумье, – продолжал диктовать кособокий, – год издания 1717. Переплет кожаный, на досках. Ориентировочная цена – пять тысяч долларов США.

Натариус записывал.

– Евангелие в серебряном окладе. На передней обложке – Вознесение Христа, на задней – Благовещение. Синодальная типография Петербурга. Даже и не знаю, как оценить, надо посмотреть в каталоге Зернова. Но, уверен, не менее восьми тысяч долларов США, – кособокий библиограф с подозрением тогда взглянул на Евсея Наумовича. – Интересно, как к вам попало Евангелие?

Вялым голосом, точно не на выдохе, а на вдохе, Евсей Наумович помянул дядю Сему, который оперировал когда-то генерала НКВД.

– Да, этим типам много чего в закрома перепало, – согласился библиограф, продолжая работу.

А Евсей Наумович ловил себя на том, что с интересом следит, как предметы его обожания обретают ценовое обличие в американской валюте. Он и не предполагал, что толстенный фолиант с металлическим корешком «Морской устав» 1720 года, может потянуть на такие деньжищи. Или третий том «Путешествия Лаперуза» из библиотеки Наполеона, с личным вензелем императора и гербом Франции на красней коже.

Нотариус все писал и писал, пожевывая блеклые астенические губы.

А ростовщик-пикник, откинувшись на спинку кресла, поглядывал на переходящий к нему заклад без всяких эмоций. Словно смотрел любимый кинофильм.

Оценив еще несколько раритетов, библиограф вопросительно взглянул на нотариуса.

Тот подсчитал сумму и объявил, что с учетом десяти процентов комиссионных до залоговой гарантии не хватает еще двух тысяч шестиста долларов. Библиограф вновь обратился к книжным рядам, бормоча что-то о Публичной библиотеке. Потом залез в свой портфель, достал кепарь с длинным козырьком, поискал взглядом и, видно, не найдя достойного места своему зачуханному кепарю в этом храме книг, прикрыл им свое утлое темечко. Извлек из портфеля другой каталог и повернулся к изданиям Серебряного века. Поочередно снимал с полок книги, ставил их на письменный стол и, выуживая из каталога стоимость, диктовал нотариусу.

«Соловьиный сад» Блока 1918 года издания он оценил в шестьсот долларов США. Сборник стихов Анны Ахматовой 1921 года, – в семьсот долларов США. Госиздатовского Бориса Пастернака за 1927 год – в шестьсот долларов. Гиппиус за 1927 год – в семьсот долларов.

– Все! Достаточно! – произнес нотариус. – Ровно две тысячи шестьсот долларов.

Тогда Евсей Наумович сидел в глубокой прострации, точно все происходящее видит во сне.

Нотариус попросил у него паспорт и составил закладную бумагу с подробным перечислением предметов залоговой гарантии. Ростовщик-пикник открыл чемоданчик и достал обандероленные пачки долларов – точно как в кинофильмах с ганстерским сюжетом. Сорок тонюсеньких пачек по тысяче долларов в каждой. И предложил Евсею Наумовичу пересчитать. Все подряд или на выбор. Евсей Наумович взял на выбор несколько пачек – все было в порядке: в каждой пачке по десять новеньких стодолларовых купюр с изображением великого американского ученого Франклина.

Нотариус ознакомил Евсея Наумовича с текстом залоговых бумаг и с распиской о получении сорока тысяч долларов США с условием возврата залога и десяти процентов комиссионных в течение двух месяцев со дня подписания. В случае несоблюдения срока возврата залоговой стоимости и комиссионных процентов залоговый гарант переходит в полное владение залогодателя. Евсей Наумович подписал все бумаги. Затем ростовщик-пикник извлек из чемоданчика цветную капроновую сумку-корзину, которой обычно пользуются рыночные коробейники-челноки. В такую сумку можно упрятать все, что угодно, а не то что с десяток книг.

После чего вся троица – астеник, пикник и дипластик – помогая друг другу, принялись бережно укладывать залог в цветную сумку. После ухода бригады Евсей Наумович со смятением в душе воротился в кабинет. Ему не хватало воздуха. Открыв форточку, он несколько минут простоял перед ней, вдыхая свежий упругий ветер. Боковым зрением он видел зияющие пустоты книжного шкафа, похожие на пробоины от прямого попадания снаряда. Перед отъездом Евсей Наумович не выдержал и зашел в букинистический магазин на Литейном. И узнал, что согласно каталогу Бернарда Кворичи и каталогу Зернова, кособокий библиограф произвел оценку по низшей границе. А учитывая отличную сохранность книг Евсея Наумовича, они стоили гораздо дороже.

Извинившись перед сыном, Евсей Наумович сбросил домашние тапки, уперся локтями в скрипучую спину тахты и опустил затылок на твердый валик.

– Дать подушку? – спросил Андрон.

– И так хорошо, – Евсей Наумович, не решался смежить усталые веки, дабы не обидеть сына. – Возможно, ты прав. Мама могла заболеть от конфликта из-за квартиры.

– Или другой случай, – проговорил Андрон. – Как-то поздно, в метро, к ней подскочил черный, приставил отвертку к виску и потребовал денег. Пригрозил выколоть глаза. Мама перепугалась, сунула ему сумку. Черный схватил деньги и убежал. Как раз года четыре назад, вскоре после смерти бабы Тани, когда началась вся эта свистопляска с квартирой.

– И много было денег? – проговорил Евсей Наумович, сердясь на себя за неуместность вопроса.

– Нет, чепуха. Долларов двадцать. Главное, документы. Паспорт, медикейт, банковские бумаги. Хорошо, черный бросил сумку, видимо, хотел избавиться от улики. Мало ли – вдруг полиция.

– Да, не просто тут у вас, – буркнул Евсей Наумович.

– А у вас просто? – не удержался Андрон.

Он дал себе слово не сравнивать при отце здешнюю жизнь с той жизнью, в России. Как правило подобный разговор всегда заканчивается на повышенных тонах. Даже самые рьяные антисоветчики, приезжая в Америку, становятся отчаянными патриотами России.