Чтение онлайн

Крада красноречиво потерла плечо. Почувствовала на пальцах мокрое. Кровь из ссадин просочилась на рубаху. Очень не вовремя, где она постирает ее в лесу? А если не застирать, кровь через несколько часов станет дурно пахнуть.

— Я тебя ранил? Прости.

Крада отстранила его:

— Несколько царапин, ерунда.

— Вовсе не ерунда…

Крада опять отмахнулась, кречет отошел с уязвленным видом, сел прямо на ворох сухих листьев:

— Вообще-то это из-за тебя… То, что снова началось.

Она округлила глаза:

— Я-то тут при чем?

— Из-за мертвой воды, — поправился Волег, наверное, понял свою несправедливость. — Зеница, которая была во мне зашита, она сдерживала поганую силу. А теперь…

Он вздохнул.

— Око в твоей груди… — Крада давно хотела спросить, но боялась разбередить его рану. — Что это? И… зачем?

Волег поморщился, отгоняя уже привычную боль.

— Я же сказал — зеница. Поганый дух держит, не дает черной силе прорваться. Ты разве не знаешь? В человеке две силы заложено: божественная и звериная. Если звериную силу не подавлять терзанием плоти, она всего человека заполонит. И станет он творить противные оку дела. Врать, воровать, убивать.

Крада задумалась:

— А что плохого в зверях? И боги сами, разве от звериного свободны? Их сила от зверя питается. У каждого от своего.

Волег вскинулся:

— Он один. Прозрачен и светел. И око его в яви следит, дабы человек зверя в себе усердно истреблял. А тебе любая погань мила и полезна.

Крада не стала спорить. Каждый своему богу требу приносит. Кому какой ближе. У Волега просто свой, один из многих. Если он других богов отрицает, не значит, что их нет.

— Тебе же больно было, когда оно в тебе ворочалось, — сказала Крада. — Я видела…

— Не так страшно, как кажется. Это как опустить ноги в таз с горячей водой. Сначала мочи нет, а потом — ничего, привыкаешь.

— Сравнил! В тазу просто вода остывает, а вовсе не ноги привыкают, — фыркнула Крада.

— Вот и здесь — кровь остывает… Да что уж там… Слушай, я забыл…

Волег подскочил, бросился в сторону, через пару минут вернулся с тушкой окровавленного зайца.

— Я тут… Давай разведем костер, его можно приготовить.

— Добытчик, — хмыкнула Крада. — И правда, чего уж там…

Она махнула рукой.

Через час они с отменным аппетитом вгрызались во вкусное, мягкое мясо жареного зайца. Еда головокружительно пахла легким дымком и почему-то полевыми травами.

— И куда ты направилась? — опять недовольно спросил Волег.

— Ведьму искать, — с трудом ответила Крада с набитым ртом. — А ты?

— Знаешь ли… Только не удивляйся, но я тоже.

— У меня там важное дело, — Крада обгрызла тонкую косточку, — а ты же собирался в Городище, когда заплутал-то, да к Заставе нашей вышел? Так и не решил?

— Я уже нашел то, что искал, — сказал кречет, помрачнев еще больше. — Но теперь не знаю, что с этой находкой делать.

— И давно с тобой такие превращения происходит? — решилась спросить Крада.

Все равно об этом придется поговорить. Раз уж опять Мокошь их нити переплела.

— Вообще-то, началось лет в десять, — нехотя признался Волег. — И лет до четырнадцати. Пока я…

Он прервался, секунду подумал и продолжил:

— Пока я святыню к сердцу не приладил. С тех пор — больше ни разу. До…

— Ты в окно виталища бился?

— Предупредить хотел. Видел, как тот черный, длинный за тобой следит. Ну, и… Потом еще.

— Да не все ли равно, когда ты — кречет?

— Не все равно, — Волег, кажется, смутился.

И поднялся с таким независимым и гордым видом, что Краде стало его вдруг очень жалко. Она до сих пор не знала, кто он есть на самом деле, и откуда, но именно сейчас поняла и приняла всю его боль. Непонятную, нездешнюю, но от этого не менее пронзительную. Она вспомнила, как кречет истязал себя перед недремлющим оком, чтобы вымолить непонятное для нее прощение.

И тогда Крада в порыве чувств приподнялась на носках и поцеловала Волега в измазанную щеку. Как батюшку или Чета, когда они делали для нее что-то хорошее. Но Волег почему-то опешил, махнул рукой, снова покраснел и отвернулся.

Крада, которая сделала это просто от чистого сердца, вдруг тоже смутилась. Еще секунду назад жест казался естественным — она же так рада была, что Волег вернулся, и приятно, как он о ней, несмотря ни на что, в Городище заботился… А теперь из-за его смущения разрослось в своем значении до самого неба. Что такого в поцелуе? Это жест доверия. Признательности. Благодарности.

Ничего в нем нет такого, чтобы вдруг смутиться, покраснеть, замолчать. И странное напряжение повисло в воздухе, из-за него сейчас казалось немыслимым просто болтать, как минуту назад, о всяких милых пустяках. Оно стало очень важным, это напряжение, густым и немного влажным. Беспокойство мягко толкнулось под кожей, по всему телу волнами расходилось странное волнение. Сердце сжалось, но не от ужаса, а как-то незнакомо-сладко, и, несмотря на осеннюю стужу, томное тепло потекло по венам, приятно дрожало под кожей.

Крада понимала: с ней происходит что-то неправильное. Но блаженство успокаивало: что именно так — правильно, именно так — нужно, и по-другому никак быть не может. И в этом странном мороке, погрузившем в себя весь мир, блестели свежей росной травой зеленые глаза. Те, что совсем недавно казались бледно-болотными, сейчас распустились изумрудными цветами. Как она раньше не замечала? В них было столько всего, что Крада чуть не задохнулась. Тоска, счастье, боль, нежность, радость, сожаление и надежда.

Разрывая оболочку морока, в котором оказались Крада с Волегом, пронзительно прокричала какая-то птица.

Волег вздрогнул, моргнул. Изумрудное сияние потускло, вернулось в болотную зелень.

— Мы сейчас недалеко от тех мест, где я родился, — наконец сказал он.

Наваждение пропало. Крик птицы, а затем слова, произнесенные вслух, развеяли незнакомое и сладкое напряжение. Обычная явь со своими неотложными делами вступила в права.

Они потушили костер, Волег достал из котомки Крады любимый меч, сделал несколько выпадов, примеряя его привычность к руке. Потянулся, разминая кости и мощи.