Чтение онлайн

Когда Крада добралась до глубины, и ощущения притупились, она почувствовала, как рубаха жестко облепила тело. Захотелось скинуть с себя эту ставшую тяжелой тряпку. Ноги мягко обволокло ласковыми пузырьками, наверное, со дна били родники.

Девушка стала невесомой, вода, как ветер поднимала ее наверх. Тело пело каждой своей частицей. Глубина отступила, мир снова наполнился звуками.

— Крада! — кто-то звал ее с берега.

Волег. В его голосе слышалась тревога. Крада помахала ему и поплыла к лесенке, уходящей из бани в озеро.

— Осторожно, — он спустился ниже, протянул руку.

Крада засмеялась, схватилась за него, поднимаясь. Казалось, она может взлететь, если бы прилипшая к телу рубашка не била тяжело по лодыжкам, сковывая шаги.

— Я испугался, что ты утонула.

— Ни за что!

— Замерзла?

Крада поскользнулась на успевших покрыться тонкой изморозью ступеньках…

— Я…

Почему, когда и как она попала в его объятия?

Кречет уже ничего не говорил. И она тоже… не могла дышать. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.

Руки Волега были холодными, как вечные ледники, а губы жгли раскаленным пламенем. Он согревал дыханием ее плечи и дышал прерывисто и тяжело, словно все еще был в бесконечном бреду — там, на кровати Крады в Заставе, и это его воспаленное состояние так и не закончилось, осталось навсегда.

— Сейчас, а то потом… — он словно прощался, и у Крады тревожно забилось сердце.

Так близко… Никто никогда не был так близко к Краде.

Между сердцами, бешеными толчками стремящимися друг к другу, оставались только одежда и кожа, а потом и одежды почему-то не стало. Ледяная рубашка, вставшая колом, сменилась сильным и теплым, это было так упоительно, что Крада закрыла глаза. Он, Волег, недавно рубил дрова, и она помнила, как блестели капли пота под солнцем на изрубленных самоистязанием рубцах.

— Будет ли вообще это потом?

Его голос звучал так хрипло, что казался почти незнакомым.

Крада вдруг почувствовала, как изнутри через все кости, мощи, кожу прошел и вырвался невидимый глазу свет. Он, этот теплый свет, сливался с таким же растворяющим все на своем пути отблеском души Волега.

— Прости меня…

Мягкое и горячее коснулось ее губ. Вместе с дыханием знойного ветра ворвалось кружащее голову смятение, на мгновение стало невозможно ни говорить, ни думать.

— Да за что? — губы тут же опухли, их щипало.

— За все прости… — и опять невозможно ответить.

Жарко. На остром, звенящим предзимьем воздухе так жарко!

Неумелые губы Волега оставляли горячий след на ее коже, и огонь проходил глубже, с каждым поцелуем проникая ближе к сердцу, которое трепетало, как пойманный в силки заяц. И два их света наползали друг на друга, мешались в ярчайшую радугу.

Они трогали друг друга касаниями неумелых подростков, жар сжигал тела, но никто из них не знал, что делать дальше для утоления желания. И этот трепет, и пыл постепенно заменили собой непорочность.

Но вдруг прошло что-то неровное, шершавое, скрябануло по разгоряченной коже. Крада открыла глаза и увидела рваный воспаленный шрам на груди кречета. Он горел ненавистными углами, когда-то охраняющими не менее ненавистное око. Краду словно опять окатило жгучей озерной водой, она содрогнулась, и Волег, конечно, почувствовал это.

Он положил ладонь на ее глаза, прошептал:

— Не смотри…

Крада отвела его руку, тронула, едва касаясь кончиками пальцев, кожу на кровавых росчерках. А потом наклонилась и легонько поцеловала.

Волшебство момента отступило, наваждение пропало. Было и стыдно, и жалко: все закончилось. А через минуту пришло облегчение: как вовремя!

Потому что появилась Рита с огромным мягким полотном, чтобы закутать Краду.

— Эй, — закричала ведьма. — Чего мерзнете? Марш в дом! Стол накрыт.

Ягушка имела очень странное, но полезное свойство — небольшая снаружи, внутри она как бы расширялась, открывая все новые коридоры и горницы, словно отращивала их по мере необходимости.

Когда они вернулись из бани, оказалось, что ягушка приросла еще парой-тройкой горниц. Рита устроила Краду в небольшой и уютной девичьей светлице. На кровати с резной спинкой лежало яркое покрывало из веселых лоскутов, на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна. Краде тут же захотелось пощупать ткань, такой воздушной она еще никогда в жизни не видела.

— Это не морок? — недоверчиво оглянулась на Риту.

Ведьма покачала головой:

— Самая настоящая. Один заезжий торговец из дальней страны расплатился за услугу. Такой нет ни в Чертолье, ни в Славии. Даже в той стороне, откуда она родом, — очень редкая, ее собирают на скалах у глуби, где живут особенные пауки. Торговец рассказывал, что их паутина прозрачная, но очень прочная, сносу ей нет.

— Такая редкая и на окно? — удивилась Крада.

— Это еще одна ее особенность: ткань обязательно должна храниться на солнце и ветре. Если спрятать в сундук — быстро испортится.

— Надо же, — покачала головой девушка, не в силах оторваться от нежной невесомости, которую она все оглаживала в ладонях. — Каких только чудес не бывает!

Рита засмеялась:

— Твоя правда.

День прошел незаметно, уже клонился к вечеру. Крада, распаренная и объевшаяся, зевнула, выпуская из рук нежную паутину.

— Да ты совсем валишься с ног, — сказала ведьма. — Надеюсь, твои сны будут сладкими.

— Я не вижу снов, — пожаловалась Крада.

— Совсем? — ведьма внимательно посмотрела на нее.

Девушка кивнула.

— Что-то подобное я сразу увидела в тебе, — покачала головой Рита.

— Что?

— Глухую стену, образно говоря. Я чувствую, что кто-то сознательно закрыл твой путь в иную память.

— Что значит — путь? И иная память? Это вообще — плохо?

Ведьма уже знакомым жестом мягко потрепала ее по макушке:

— Все зависит от того, хотели ли тебя защитить от чего-то невыносимого или не пустить туда, куда ты должна прийти.

— В весты меня уже не пустили, — напомнила Крада.

— Это явление того же порядка, — Рита прямо обожала изъясняться несуществующими и абсолютно непонятными словами. — Я мало что знаю о богах, только чувствую. Иногда больше, чем хотелось бы. Так вот, в тебе я чувствую очень древнее, такое, что заглянуть в него невыносимо жутко. И в то же время — теплое, родное. Очень светлое. Не знаю, как тебе это объяснить… В моей жизни когда-то давно был человек, к которому я чувствовала то же самое… Ладно, девочка, прости, если напугала тебя. Ложись-ка ты спать… А у нас с Волегом еще много дел. Отдыхай.