Чтение онлайн

– Интересно, здесь рыба ловится?
– спросила я.

– Наверняка ловится!
– ответил Гутри.

Мы побежали дальше и, сделав полный круг, вернулись к тому месту, откуда начали.

– Ну разве не молодцы швейцарцы!
– воскликнул Гутри.
– Столько удовольствия, и вдобавок - бесплатно!

Среди пожитков, хранившихся в коробке, которую я перетаскивала за собой с места на место, имелась складная удочка - подарок папы на день рождения, когда мне исполнилось восемь лет. На следующее утро после пробежки с Гутри по percorso я с удочкой в руках в одиночку пошла на ту самую речку.

Сама не знаю, почему мне так нравилось ловить рыбу. На самом деле я получала удовольствие не оттого, что кто-то попадался на крючок, так как после этого мне приходилось вытаскивать его изо рта рыбы, извиняться перед ней и отпускать ее обратно в воду. Иногда я даже не брала с собой наживку. Настоящее наслаждение я испытывала, когда забрасывала удочку, а потом сидела и смотрела на воду.

Сначала я видела только воду, берега, дно реки, если она была такая же прозрачная, как эта, потом снова оглядывала деревья по берегам, и вдруг происходило нечто. Моему взгляду открывались вещи, которые были не снаружи, а внутри меня. В тот день, сидя на берегу швейцарской речки, я увидела отца, маму, Стеллу, ее маленького, Крика и даже тетю Тилли и тетю Грейс. Я увидела их всех, друг за другом. Конечно, они оставались у меня в сознании, не больше, но все же здесь, на реке, казались почти реальными, словно выплывая из воды прямо передо мной.

И в то время как они стояли у меня перед глазами, я испытывала два противоречивых чувства. С одной стороны, я была совершенно счастлива, будто снова находилась там, где мне хорошо и спокойно, с людьми, которых знаю и которые знают меня. Другим чувством была беспредельная, невыносимая тоска по дому. Оба эти ощущения возникали по очереди, словно боролись друг с другом, и я не знала, какое окажется в конце концов сильнее.

В итоге ни одно не победило. Оба остались со мной, спрятанные под оболочкой моего пузыря, и с ними я пошла домой.

16. Восхожий

Первые две недели я не могла произнести правильно имя Кейсуки. У меня получалось что-то вроде “Кисук”, пока он не объяснил мне, как его имя должно звучать на самом деле. Мы с Кейсуки занимались вместе по большинству предметов. Он постоянно всех удивлял. Это был худой и очень спокойный мальчик, в отличие от подвижного, разговорчивого и атлетически сложенного Гутри. Тем не менее оба подружились и как бы дополняли друг друга.

Когда Гутри придумывал что-нибудь, например, пойти в поход в лес, искупаться в быстрой речке, попробовать какую-нибудь новую еду, Кейсуки, как правило, делал вид, что ему не по душе эта затея. Но в итоге он всегда присоединялся к другу в походе или купании и пробовал вместе с ним новую еду, хоть и приговаривал, что это ту-по или от-вла-тительно. Однако улыбался так широко и радостно, что становилось понятно - ему понравилось.

Когда учительница в классе задавала Кейсуки вопрос, он, пожевав губами, говорил:

– Это вопрос хороший. Я думать о нем.

Сначала мне казалось, этой фразой он хочет скрыть, что не знает ответа или просто не желает разговаривать. Однако по прошествии десяти минут Кейсуки всегда поднимал руку и выдавал что-нибудь необычное и суперинтересное.

Как-то на уроке по истории искусства его спросили о Пикассо. Он сказал:

– Это вопрос хороший. Я думать о нем.
– Через десять минут поднял руку и, показывая на репродукцию в учебнике, заявил: - Это как геометрия.
– И стал делать пояснения по поводу пропорций и перспектив. Закончив, Кейсуки обратился к учителю: - Как вы думать?

И тот ответил:

– Я не смог бы объяснить лучше.

Кейсуки коверкал многие слова, но в итоге иногда придумывал выражения даже лучше, чем взаправдашные. Например, его изобретение пуфлый казалось более точным по сравнению со словом пухлый, а восхожий звучало гораздо интереснее, чем возможный. Как-то он сказал: “Бегут в моих ушах колокола”, - и мы все поняли, что он имел в виду, ведь именно так звон колоколов церкви Святого Аббондио эхом отдавался в голове даже после того, как они переставали раскачиваться.

Кейсуки и Белен никогда не разлучались. Открытая и легкоранимая. Белен была еще, по выражению Кейсуки, сотрясающе прекрасной. Когда она впервые пришла на танцы в школе - смуглая, с водопадом длинных черных волос, одетая в простое черное платье и с красной помадой на губах, - все мальчишки просто рты разинули. Ее никто не назвал бы тринадцатилетней девочкой, потому что выглядела она на все восемнадцать. Кейсуки сказал тогда: “Она ослепляет мои глаза!”

Белен не стеснялась говорить, что думает, или, по словам Кейсуки, “она нет уметь держать салями за зубами!” Если Белен считала, что ей несправедливо поставили низкую оценку, она шла прямиком к учителю и требовала: “Пожалуйста, объясните, почему у меня только тройка!” И если получала аргументированный ответ, никогда не спорила, как Лайла, а лишь обещала: “Ладно. Увидите, в следующий раз - лучше!”

Белен сказала, что родители запретили ей проводить время с Кейсуки. На мой вопрос почему она пожала плечами и ответила:

– Потому что он мне слишком нравится.
– Должно быть, у меня был озадаченный вид, поэтому Белен добавила: - Они считают, я еще маленькая, ему нельзя нравиться мне так сильно, но он все равно будет мне нравиться. Ведь мои родители не могут видеть меня здесь, да?

Вот нашелся человек, который радовался, что родители не могут видеть его, и выглядел вполне довольным, что может поступать по-своему! А я только и мечтала о том, чтобы мои родители могли видеть меня! По ночам я излучала в их сторону свои образы и послания: “Вот я где! Вот, что я делаю, и вот, что я думаю! Вы меня видите?”

И я впервые задумалась о том, что, может быть, так и надо, может быть, им совсем не обязательно видеть меня, физически находиться рядом со мной. И еще я подумала о том, как удивительно, что однажды, не так уж давно, все были для меня чужими - и Гутри, и Лайла, и Белен, и Кейсуки, а я - чужая для них. Но вот уже мне хорошо и комфортно с ними, и они становились для меня такой же частью реальности, как моя семья. Это и есть - адаптироваться? И хорошо ли это?

Мне не хотелось начинать забывать моих родителей, мою семью, не хотелось, чтобы новые друзья фактически заменили мне родных людей. Потому что, если кто-то мог заменить мне родителей, значит, кто-то мог заменить им меня.

Вечером я написала домой длинное-предлинное письмо, в котором подробно рассказывала о том, что меня окружало, о людях, которые жили здесь рядом со мной. И еще я долго-долго перечисляла все, что помнила о них, моих родных. Когда письмо было закончено, мне стало так грустно и жалко себя, что я добавила постскриптум: “Не забывайте меня!”

Перед тем, как пойти спать, я прикрепила к окошку лист бумаги с надписью: “DOV’E ДИННИ?” (Где Динни?)

Когда в мою комнату зашел дядя Макс, чтобы пожелать спокойной ночи, он некоторое время внимательно изучал надпись, потом немного подумал, склонив голову набок, снова прочитал, посмотрел на меня, затем опять на надпись и сказал:

– Динни - в казе на Виа-Попорино, между Лугано и Монтаньолой, в Тичино, в Швейцарии, в Европе, на планете Земля.
– Потом поцеловал меня в лоб, укутал мне ноги одеялом и погасил свет.

17. Борец

Однажды в ноябре, сидя на уроке английского, я что-то бездумно рисовала на полях тетради. На бумаге сначала выросла гора с прилепившимся к ее вершине домиком. Я уже собиралась пририсовать к пейзажу каких-нибудь людей, когда услышала, как мистер Боннер говорит, что один из персонажей рассказа является борцом и именно это делает его интересным. Потом мистер Боннер задал всем вопрос, согласны ли мы с его мнением и знаем ли, почему тот персонаж был борцом.