Чтение онлайн

Деньги текли рекой. Матвей каждый вечер высыпал на стол горы медяков и серебра, считал, записывал — и цифры росли. Пятнадцать серебряных чистой прибыли в день. Сто пять в неделю. Больше, чем иные ремесленники зарабатывали за месяц.

Игнат каждое утро приносил свежее мясо — розовое, без жил, идеальное. Матрёна поставляла овощи. Всё работало как часы.

Дети были счастливы. Сытые, в тепле, с новыми одеялами и подушками, в чистой одежде. Маша перестала вздрагивать от каждого громкого звука. Петька начал улыбаться. Семка поправился, щёки округлились.

Варя… Варя расцвела. Я видел это по тому, как она двигалась — увереннее, спокойнее. По тому, как смотрела на детей — с гордостью, а не со страхом. Она всё ещё держала дистанцию со мной, была настороже, но стена между нами стала тоньше.

Я смотрел на эту картину за окном — на детей с корзинами, на бойцов Угрюмого, на снег, искрящийся на солнце — и чувствовал удовлетворение.

Мы построили это из ничего. За месяц.

— Все готовы! — крикнула Варя снизу. — Выходим!

Дети гурьбой двинулись по улице, разделяясь на группы. Их голоса, смех, топот ног постепенно затихли вдали.

Я вернулся на кухню, где Маша с Гришей остались готовить обед. Сел за стол, достал листы бумаги — продолжал прорабатывать план по открытию харчевни. Считал расходы, прикидывал сроки.

Всё шло хорошо.

Прошло часа три, может чуть больше.

Я сидел за столом на кухне, склонившись над своими бумагами, писал, чертил планы будущей харчевни, прикидывал расходы на аренду помещения. Маша с Гришей тихо возились у печи. Мы вместе готовили обед — суп варился в большом котле, пахло капустой и морковью. Тишина была спокойная, рабочая, уютная даже.

И вдруг я услышал знакомый топот ног по мощёной улице. Группа возвращалась, но слишком рано. Гораздо раньше обычного — они должны были вернуться только после обеда, когда весь товар распродадут.

Я поднял голову от бумаг, прислушался. Топот приближался.

Дверь распахнулась с грохотом — влетел Тимка во главе своей группы. Все запыхавшиеся, раскрасневшиеся от мороза и быстрого бега. Лица растерянные, испуганные, какие-то потерянные и корзины в их руках были почти полные.

Я медленно поднялся из-за стола, отложил угольный карандаш:

— Что случилось? Почему вы так рано вернулись?

Тимка тяжело опустил свою корзину на пол — она стукнула с глухим звуком, пирожки внутри даже не сдвинулись, так их было много. Провёл рукой по лицу. Он был весь красный — от мороза, от быстрого бега, но ещё и от чего-то другого. От растерянности? От обиды? От непонимания?

— Они не брали, Александр, — сказал он тихо, глядя в пол. — Совсем почти не брали. Мы простояли больше двух часов, а продали… — он запнулся, посмотрел в свою корзину, — может штук десять. Не больше.

Я подошёл ближе, присел на корточки перед ним, чтобы видеть его лицо:

— Как это «не брали»? Вчера же у вас очередь была. Объясни мне подробнее, что именно происходило.

Тимка сглотнул, собрался с мыслями, явно пытаясь вспомнить всё по порядку:

— Мы пришли к казармам, как всегда. В то же самое время. Встали на нашем обычном месте у ворот. Народ сначала подходил, как обычно — стражники со смены, служки, конюхи. Вроде всё как вчера. Но… — он снова запнулся, нахмурился, — они подходили, да. Смотрели на пирожки. Даже нюхали некоторые, а потом… кто-то в толпе, не знаю кто, шепчет: «Говорят, мясо-то у них с душком». И всё. Люди сразу отходят. Отворачиваются. Как будто я заразу какую предлагаю.

— Что? — я выпрямился.

— Правда, Александр! — подхватил Лёшка. Голос дрожал. — Я своими ушами слышал! Одна баба, толстая такая, в платке красном, говорит другой: «Ты не бери у них, Марфа. Слышала я — дочка кузнеца Петра вчера у них купила, так говорит мука у них с жучком оказалась, всю выкинуть пришлось». И эта Марфа сразу передумала, хотя уже деньги доставала!

— Кто говорил эти вещи? Вы видели этих людей? Запомнили лица?

Тимка беспомощно развёл руками:

— Не знаю, Александр… Честно не знаю. Разные люди были. Вроде самые обычные прохожие — женщины, мужики, торговцы, но… — он нахмурился, пытаясь сформулировать, — было ощущение что они специально это делают, понимаешь? Один что-то шепнёт в толпе — и все вокруг сразу расходятся. Потом через десять минут опять кто-то новый подходит и снова то же самое. Как по команде.

Боец Угрюмого, который сопровождал группу — здоровенный мужик с длинным шрамом через всю левую щеку шагнул вперёд. Голос низкий, серьёзный:

— Все верно, Александр. Я сам стоял рядом, всё слышал своими ушами. Кто-то целенаправленно пускает слухи про ваш товар по всему городу. Причём делает это умно — не орут на площади, а шепчут в толпе, чтобы казалось будто народ сам так думает.

Я стоял, переваривая информацию. Целенаправленная атака слухами. О плохом качестве продуктов, тухлом мясе, заражённой муке с жуками.

Классический ход. Подлый, эффективный, почти неотразимый.

И тут дверь распахнулась снова — на этот раз ворвалась группа Матвея с Торговой площади. Корзины тоже полные до краёв. Лица такие же растерянные и напуганные.

— Александр! — Матвей остановился на пороге, тяжело дыша, пытаясь отдышаться после быстрого бега. — У нас беда! На Торговой площади люди шепчутся между собой, что наши пирожки…

— Я уже слышал, — перебил я глухо. — Мясо с душком. Мука с жучком.

Матвей кивнул мрачно, опуская свою корзину на пол рядом с корзиной Тимки:

— Да, именно это. А ещё… — он сглотнул, — ещё говорят, что у кого-то живот скрутило после наших пирожков. Что люди травятся. Одна старуха даже кричала на всю площадь, что мы детей травим специально.

— Господи… — прошептала Маша, прижав руку ко рту.

Я молчал. Сжимал и разжимал кулаки, пытаясь совладать с нарастающей яростью.

Не прошло и десяти минут, как вернулась последняя группа — Петька с детьми из Ремесленного квартала. Увидев их лица и полные корзины, я уже знал что услышу.

— Та же история, — сказал Петька устало, ещё с порога. — Никто не покупает. Все боятся. Шепчутся про отраву.

Дети столпились на кухне, образовав плотную кучку у двери. Смотрели на меня широко раскрытыми, испуганными глазами, ждали что я скажу, что сделаю. Радость, которая светилась в их лицах ещё этим утром, когда они уходили торговать с весёлыми криками и смехом — вся испарилась без следа, словно её и не было. На смену пришёл страх. Знакомый им до боли, липкий, удушающий уличный страх — страх остаться без еды, без крова, без будущего.