Чтение онлайн

— Еда, — Михаил Игнатьевич усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Вы узко мыслите, капитан. Слишком узко.

Он обошёл стол и встал рядом с Ломовым, чтобы тот тоже видел карту.

— Смотрите сюда. Повар — это пешка. Талантливая, золотая, с огромным потенциалом — но всё равно пешка. Демиду плевать на его еду, на его кабак, плевать на деньги, которые этот кабак принесёт. Демид мыслит другими категориями.

Он взял со стола перо и очертил им границы серого пятна.

— Ему нужна Слободка. Не кабак, а весь район. Целиком.

Ломов уставился на карту с выражением человека, которому показали фокус, но не объяснили, в чём трюк.

— Зачем ему этот клоповник, ваша милость? Там же нищета одна.

— Затем, капитан, что этот клоповник граничит с центром города на востоке, — Михаил Игнатьевич провёл пером линию границы, — и с Посадом на западе. Это клин, вбитый между двумя половинами Вольного Града. Кто владеет этим клином — владеет проходом.

Он отложил перо и повернулся к Ломову.

— Представьте себе картину, капитан. Демид подминает Слободку под себя. Ставит там своих людей, открывает свои склады, лавки. Через полгода его обозы идут не в обход, через западные ворота, а напрямую — через Слободку в центр. Его мясники торгуют не на Посадском рынке за стеной, а на Торговой площади, в двух шагах от Палат. Его люди живут в городе, а не за стеной, и подчиняются его законам, а не моим.

Ломов побледнел — до него наконец начало доходить.

— Он возьмёт город в кольцо, — продолжал Михаил Игнатьевич. — Снаружи — Посад, который и так под ним. Изнутри — Слободка, которая станет его плацдармом. А между ними — центр, который постепенно задохнётся, как крепость в осаде, отрезанная от снабжения.

— Но это же… — капитан осёкся, подбирая слова. — Это война, ваша милость. Открытая война с городом.

— Нет. В том-то и дело, что нет. — Михаил Игнатьевич покачал головой. — Демид не дурак. Он не полезет на стены с топором, не будет жечь дома и резать стражников. Зачем, если можно сделать всё тихо, по закону и без единой капли крови? Купить одного, подмять другого, договориться с третьим. Сегодня у него один кабак в Слободке, завтра — три, послезавтра — целая улица, а через год окажется, что половина района работает на него, платит ему оброк и называет его хозяином. И всё это — без единого нарушения закона, которое я мог бы ему предъявить.

Ломов молчал, переваривая услышанное. Михаил Игнатьевич видел, как шевелятся желваки на его скулах — капитан злился, но злость эта была бессильной, потому что он понимал: посадник прав.

— А повар? — спросил Ломов наконец. — При чём тут повар?

— Повар — это знамя, — ответил Михаил Игнатьевич просто. — Символ, вокруг которого можно собрать людей.

Он снова указал на серое пятно.

— Вы сами сказали — слободские сбежались тушить пожар всем районом. Нищие, работяги, женщины, дети. Спасали чужой трактир, как собственные дома. Почему?

— Потому что… — Ломов задумался. — Потому что повар их чем-то зацепил. Кормит, наверное, или работу даёт.

— Не только. Он дал им кое-что поважнее еды и работы. Он дал им надежду, капитан. Надежду на то, что их вонючий угол может стать чем-то большим. Что они — не просто грязь под ногами, а люди, у которых есть своё место, символ, свой… — он помедлил, — … свой дракон над дверью.

Михаил Игнатьевич отошёл от стола и встал у окна, глядя в темноту за стеклом.

— Белозёров это понял первым. Понял и испугался, потому что знамя, вокруг которого собираются люди, — это сила, которую он не контролирует и не может купить. Поэтому он решил это знамя сжечь, пока оно не набрало мощь.

— Но не успел, — подхватил Ломов. — Потушили.

— Потушили и теперь знамя стало ещё сильнее, потому что выстояло под ударом. — Посадник обернулся к капитану. — А Демид — Демид не станет жечь то, что можно купить. Он придёт к повару с деньгами, с предложением, с защитой от Гильдии. Скажет: иди под мою руку, и никто тебя больше не тронет. Если повар согласится…

Он не закончил фразу, но Ломов и сам понял.

— Если повар согласится, — медленно проговорил капитан, — то знамя Слободки станет знаменем Демида. И за ним пойдёт весь район.

— Именно так.

Тишина повисла в кабинете. За окном где-то далеко залаяла собака, и лай этот казался единственным живым звуком в мёртвом городе.

— Что будем делать, ваша милость? — спросил Ломов наконец.

Михаил Игнатьевич не ответил сразу. Он смотрел в темноту за окном и думал о мальчишке-поваре, который даже не подозревал, какие силы сошлись вокруг его недостроенного трактира. Или подозревал? После того ужина посадник уже ни в чём не был уверен.

Ты думаешь, что строишь трактир, — мысленно обратился он к повару. — А на самом деле строишь крепостную башню. Вопрос только в том, чья армия займёт эту башню первой.

Ломов заёрзал в кресле, и Михаил Игнатьевич понял, что капитан сейчас скажет что-то, что ему самому не нравится.

— Ваша милость, — начал Ломов осторожно, — если всё так, как вы говорите… может, стоит вмешаться? Пока не поздно?

— Вмешаться как?

— Ну… — капитан развёл руками. — Арестовать повара. Закрыть стройку. Найти нарушения — они всегда найдутся, если поискать. Нет знамени — нет проблемы.

Михаил Игнатьевич медленно повернулся от окна и посмотрел на Ломова тем взглядом, которым обычно смотрел на чиновников, предлагающих глупости на заседаниях Совета.

— Вы это серьёзно, капитан?

— Я просто предлагаю варианты, ваша милость. Я очень хорошо отношусь к Саше, но тут…

— За поваром стоит Елизаров. Если я закрою «Веверин», винный король решит, что я лёг под Гильдию. Будет орать на каждом углу — а когда Елизаров орёт, его слышат люди, которые моего имени даже не знают.

Он прошёлся по кабинету.

— А Зотова? Если я обижу её любимого повара, к утру весь свет будет знать, что посадник — трус и марионетка Белозёрова. С этой старой ведьмой ссориться дороже, чем с самой Гильдией.

Он подошёл к столу, оперся на него ладонями.

— Моя репутация, капитан, — это единственное, что у меня есть. Я не могу тягаться с Белозёровым деньгами или с Демидом людьми. Но пока меня уважают, пока верят, что я держу город в руках, — я могу править. В тот день, когда это уважение исчезнет, я стану никем. Пустым местом в кресле посадника.

Ломов молчал, осмысливая услышанное.

— Значит, ничего не делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало разочарование. — Просто смотреть, как они грызутся?

— Наблюдать — не значит бездействовать, капитан.

Михаил Игнатьевич выпрямился и посмотрел на Ломова сверху вниз. В этом взгляде не было ни усталости, ни сомнений — только решимость человека, который двенадцать лет управлял городом и не собирался сдавать позиции.

— Демид пока закона не нарушил. Его люди поговорили с поваром — и что? Разговаривать не запрещено. Белозёров… — он помедлил, — Белозёров нарушил и за это он заплатит.

— Как, ваша милость?

— Стража на границе Слободки, — Михаил Игнатьевич загнул один палец. — Десятник Фрол и его люди. Они будут отстранены от службы завтра утром. Официальная причина — халатность при исполнении. Неофициальная — пусть Белозёров знает, что я вижу его игры и не намерен терпеть.