Чтение онлайн

Парень молча достал из сумки что-то завёрнутое в чёрную ткань. Протянул обеими руками.

Елизаров принял свёрток. Развернул.

Дощечка тёмного дерева легла в широкую ладонь. Морёный дуб, отполированный до блеска. На поверхности — выжженный силуэт драконьей головы и три слова внизу.

«Веверин. Вы приглашены».

Секунду Елизаров молча смотрел на дощечку. Приказчик вытянул шею, пытаясь разглядеть.

А потом склад содрогнулся от хохота.

— А-а-а-а! — Елизаров запрокинул голову и заржал так, что с ближайшей бочки посыпалась пыль. — Сашка! Не забыл! Сукин сын, не забыл старика!

Гонец стоял с каменным лицом.

— Помню, помню! — Елизаров тряс дощечкой перед носом приказчика. — Я ж ему орал тогда: мне давай, мне! А он — всему своё время, Данила Петрович! Вот оно, время-то! Пришло!

Он сунул дощечку за пазуху, хлопнул гонца по плечу так, что тот покачнулся.

— Передай своему хозяину: Елизаров слово помнит! Буду как штык!

Гонец кивнул и двинулся к выходу. Елизаров проводил его взглядом, потом развернулся к приказчику.

— Слыхал?! «Веверин»! Тот самый повар, что с гусем чудо сделал и который Кожемяк в бараний рог скрутил! Помнишь, я рассказывал?

— Помню, Данила Петрович.

— Он меня позвал! Меня! — Елизаров ткнул себя в грудь. — Не этих крыс гильдейских, не Белозёрова с его шавками — меня!

Он вдруг замер посреди прохода. Глаза его сузились.

— Эй, Прошка!

— Да, Данила Петрович?

— Бочонок «Южного Красного». Того, что для особых случаев.

Приказчик вытаращил глаза.

— «Южного»? Но вы же его на свадьбу внука берегли…

— К чёрту свадьбу! Внук ещё бабу найти не может, а тут — событие! — Елизаров уже шагал к выходу, на ходу застёгивая кафтан. — Я к лучшему повару города еду, я не могу с пустыми руками заявиться! Грузи бочонок в карету!

Он остановился на нижней ступеньке, обернулся.

— И кафтан мой парадный достань! Синий, с золотым шитьём! Погуляем, Прошка! Эге-гей!

Хохот винного магната разнёсся по погребам, заставляя вздрагивать работников.

Набережная в этот час была почти пуста.

Игнат Савельевич Мокрицын шёл по каменной мостовой и прислушивался к себе. Странное ощущение — четвёртый день без привычной одышки. Грудь не давило, в висках не стучало. Ноги всё ещё тяжёлые, живот никуда не делся, но что-то внутри сдвинулось, расправилось.

Жена семенила рядом, вцепившись в его локоть.

— Ты сегодня быстро идёшь, — заметила она. — Обычно мы три раза уже остановились бы.

Мокрицын хмыкнул. Марфа Петровна была права. Раньше он останавливался через каждые двадцать шагов, хватал воздух и делал вид, что разглядывает что-то интересное вдали. Жена терпеливо ждала, и оба притворялись, что всё нормально.

— Странно, — сказал он. — Четыре дня всего, а уже легче.

— Молодец Александр.

— Это точно.

Река внизу несла серые льдины, чайки орали над водой. Мокрицын вдохнул полной грудью, и воздух вошёл легко, без хрипа. Мелочь, а непривычно.

Кафтан сидел так же туго, пояс застёгивался на ту же дырку. Ничего ещё не изменилось снаружи, но внутри — внутри словно кто-то приоткрыл форточку на заржавевших петлях.

— А вчера ты не храпел, — добавила жена тише. — Я проснулась ночью и испугалась даже. Думала — случилось что.

Мокрицын покосился на неё. В глазах Марфы Петровны мелькнуло что-то, чего он давно не видел. Надежда, может быть.

Они дошли до поворота, где набережная расширялась в небольшую площадь. Мокрицын уже собирался предложить жене присесть на скамью, когда заметил человека, идущего им навстречу.

Молодой парень в чёрном кафтане. Прямая спина, уверенный шаг.

Гонец остановился в трёх шагах и коротко поклонился.

— Игнат Савельевич Мокрицын?

— Он самый.

Парень достал из сумки свёрток в чёрной ткани и протянул обеими руками.

Мокрицын принял. Развернул.

Тяжёлая, гладкая дощечка морёного дуба легла в ладонь. Выжженный дракон скалился с поверхности, а ниже — три слова.

«Веверин. Вы приглашены».

— Смотри, Марфуша, — он повернул дощечку к жене. — Александр зовёт. Открывается, значит.

Жена взяла дощечку, повертела в руках. Провела пальцем по дракону.

— Красиво сделано.

— Передай хозяину — буду обязательно, — сказал Мокрицын гонцу. — С супругой.

Парень кивнул и зашагал прочь.

Марфа Петровна всё ещё разглядывала приглашение.

— А там ведь еда будет. Ты же на диете…

— Такое раз в жизни бывает, Марфушка. — Мокрицын забрал дощечку и спрятал за пазуху. — Да и ты сама знаешь, что пища у него не тяжелая.

Они пошли дальше. Дощечка грела грудь сквозь ткань.

Несколько дней назад этот мальчишка сидел напротив него и говорил правду о его теле. Жёсткую, страшную правду, от которой хотелось провалиться сквозь землю. А потом протянул руку вместо пинка.

Рано ещё судить о результатах. Четыре дня — ничто. Но сегодня утром Мокрицын поднялся по лестнице в управу и не остановился на середине. Впервые за годы.

— Дойдём до моста? — спросил он вдруг.

Жена посмотрела на него с удивлением.

— Это же далеко.

— Попробуем. Если устану — повернём.

Марфа Петровна помолчала, потом кивнула и взяла его под руку крепче.

Они пошли дальше по набережной, и Мокрицын считал шаги. Не от усталости — из любопытства. Хотел узнать, сколько пройдёт, прежде чем тело потребует остановки.

Особняк Шувалова стоял на холме, откуда открывался вид на весь город.

Пётр Андреевич принимал гостей в малой гостиной — так он называл комнату, где поместилось бы человек сорок. Камин трещал, слуги разносили подогретое вино, за окнами сыпал мелкий снег.

— Дороги в этом году отвратительные, — говорил Шувалов, подливая гостю в кубок. — Две недели от столицы, это же уму непостижимо. В мои годы за десять дней добирались.

Глеб Дмитриевич слушал вполуха. Он сидел в кресле у огня, вытянув ноги в дорожных сапогах, и разминал затёкшую шею. Шестьдесят с лишним лет, половина из них — в седле. Бывший воевода, тело помнило каждый поход и каждую рану. Дорога от столицы добавила ещё одну зарубку — поясницу ломило немилосердно.

— Зато доехали, — сказал он. — А могли и не доехать. На третий день волки за обозом увязались.